Михаил Шолохов. Чужая кровь

Михаил Шолохов. Чужая кровь

 
  • Михаил Шолохов. Чужая кровь
  • x x x
  • x x x
  • x x x
  • x x x
  • x x x
  • x x x
  • x x x
  • x x x
  • x x x
  • x x x
  • 1926


  • OCR Гуцев В.Н.

          В Филипповке, после заговенья, выпал первый снег. Ночью из-за Дона подул ветер, зашуршал в степи обыневшим краснобылом, лохматым сугробам заплел косы и догола вылизал кочковатые хребтины дорог.
          Ночь спеленала станицу зеленоватой сумеречной тишиной. За дворами дремала степь, непаханая, забурьяневшая.
          В полночь в ярах глухо завыл волк, в станице откликнулись собаки, и дед Гаврила проснулся. Свесив с печки ноги, держась за комель, долго кашлял, потом сплюнул и нащупал кисет.
          Каждую ночь после первых кочетов просыпается дед, сидит, курит, кашляет, с хрипом отрывая от легких мокроту, а в промежутках между приступами удушья думки идут в голове привычной, хоженой стежкой. Об одном думает дед - о сыне, пропавшем в войну без вести.
          Был один - первый и последний. На него работал не покладая рук. Время приспело провожать на фронт против красных,- две пары быков отвел на рынок, на выручку купил у калмыка коня строевого, не конь - буря степная, летучая. Достал из сундука седло и уздечку дедовскую с серебряным набором. На проводах сказал:
          - Ну, Петро, справил я тебя, не стыдно и офицеру с такой справой идтить... Служи, как отец твой служил, войско казацкое и тихий Дон не страми! Деды и прадеды твои службу царям несли, должен и ты!..
          Глядит дед в окно, обрызганное зелеными отсветами лунного света, к ветру,- какой по двору шарит, неположенного ищет,- прислушивается, вспоминает те дни, что назад не придут и не вернутся...
          На проводах служивого гремели казаки под камышовой крышей Гаврилиного дома старинной казачьей песней:
          А мы бьем, не портим боевой порядок.
          Слу-ша-ем один да приказ.
          И что нам прикажут отцы-командиры,
          Мы туда идем - рубим, колем, бьем!..

          За столом сидел Петро, хмельной, иссиня-бледный, последнюю рюмку, "стременную", выпил, устало зажмурив глаза, но на коня твердо сел. Шашку поправил и, с седла перегнувшись, горсть земли с родимого база взял. Где-то теперь лежит он и чья земля на чужбинке греет ему грудь?
          Кашляет дед тягуче и сухо, мехи в груди на разные лады хрипят-вызванивают, а в промежутках, когда, откашлявшись, прислонится сгорбленной спиной к комелю, думки идут в голове знакомой, хоженой стежкой.

    x x x



          Проводил сына, а через месяц пришли красные. Вторглись в казачий исконный быт врагами, жизнь дедову, обычную, вывернули наизнанку, как порожний карман. Был Петро по ту сторону фронта, возле Донца, усердием в боях заслуживал урядницкие погоны, а в станице дед Гаврила на москалей, на красных вынашивал, кохал, нянчил - как Петра, белоголового сынишку, когда-то - ненависть стариковскую, глухую.
          Назло им носил шаровары с лампасами, с красной казачьей волей, черными нитками простроченной вдоль суконных с напуском шаровар. Чекмень надевал с гвардейским оранжевым позументом, со следами ношенных когда-то вахмистерских погон. Вешал на грудь медали и кресты, полученные за то, что служил монарху верой и правдой; шел по воскресеньям в церковь, распахнув полы полушубка, чтоб все видали.
          Председатель Совета станицы при встрече как-то сказал:
          - Сыми, дед, висюльки! Теперь не полагается.
          Порохом пыхнул дед:
          - А ты мне их вешал, что сымать-то велишь?
          - Кто вешал, давно небось в земле червей продовольствует.
          - И пущай!.. А я вот не сыму! Рази с мертвого сдерешь?
          - Сказанул тоже... Тебя же жалеючи, советую, по мне, хоть спи с ними, да ить собаки... собаки-то штаны тебе облагают! Они, сердешные, отвыкли от такого виду, не признают свово...
          Была обида горькая, как полынь в цвету. Ордена снял, но обида росла в душе, лопушилась, со злобой родниться начала.
          Пропал сын - некому стало наживать. Рушились сараи, ломала скотина базы, гнили стропила раскрытого бурей катуха. В конюшне, в пустых станках, по-своему захозяйствовали мыши, под навесом ржавела косилка.
          Лошадей брали перед уходом казаки, остатки добирали красные, а последнюю, лохмоногую и ушастую, брошенную красноармейцами в обмен, осенью за один огляд купили махновцы. Взамен оставили деду пару английских обмоток.
          - Пущай уж наше переходит! - подмигивал махновский пулеметчик.- Богатей, дед, нашим добром!..
          Прахом дымилось все нажитое десятками лет. Руки падали в работе; но весною,- когда холостеющая степь ложилась под ногами, покорная и истомная, манила деда земля, звала по ночам властным, неслышным зовом. Не мог противиться, запрягал быков в плуг, ехал, полосовал степь сталью, обсеменял ненасытную черноземную утробу ядреной пшеницей-гиркой.
          Приходили казаки от моря и из-за моря, но никто из них не видал Петра. В разных полках с ним служили, в разных краях бывали,- мала ли Россия? - а однополчане-станичники Петра полком легли в бою со Жлобинским отрядом на Кубани где-то.
          Со старухой о сыне почти не говорил Гаврила.
          Ночами слышал, как в подушку точила она слезы, носом чмыкала.
          - Ты чего, старая? - спросит кряхтя.
          Помолчит та немного, откликнется:
          - Должно, угар у нас... голова что-то прибаливает.
          Не показывал виду, что догадывается, советовал:
          - А ты бы рассольцу из-под огурцов. Сем-ка, я слазю в погреб, достану?
          - Спи уж. Пройдет и так!..
          И снова тишина расплеталась в хате незримой кружевной паутиной. В оконце месяц нагло засматривал, на чужое горе, на материнскую тоску любуясь.
          Но все же ждали и надеялись, что придет сын. Овчины отдал Гаврила выделать, старухе говорит:
          - Мы с тобой перебьемся и так, а Петро придет, что будет носить? Зима заходит, надо ему полушубок шить.
          Сшили полушубок на Петров рост и положили в сундук. Сапоги расхожие - скотину убирать - ему сготовили. Мундир свой синего сукна берег дед, табаком пересыпал, чтобы моль не посекла, а зарезали ягненка - из овчинки папаху сшил сыну дед и повесил на гвоздь. Войдет с надворья, глянет, и кажется, будто выйдет сейчас Петро из горницы, улыбнется, спросит: "Ну как, батя, холодно на базу?"
          Дня через два после этого перед сумерками пошел скотину убирать. Сена в ясли наметал, хотел воды из колодца почерпнуть - вспомнил, что забыл варежки в хате. Вернулся, отворил дверь и видит: старуха на коленях возле лавки стоит, папаху Петрову неношеную к груди прижала, качает, как дитя баюкает...
          В глазах потемнело, зверем кинулся к ней, повалил на пол, прохрипел, пену глотая с губ:
          - Брось, подлюка!.. Брось!.. Что ты делаешь?!
          Вырвал из рук папаху, в сундук кинул и замок навесил. Только стал примечать, что с той поры левый глаз у старухи стал дергаться и рот покривило.
          Текли дни и недели, текла вода в Дону, под осень прозрачно-зеленая, всегда торопливая.
          В этот день замерзли на Дону окраинцы. Через станицу пролетела припозднившаяся ватага диких гусей. Вечером прибежал к Гавриле соседский парень, на образа второпях перекрестился.
          - Здорово дневали!
          - Слава богу.
          - Слыхал, дедушка? Прохор Лиховидов из Турции пришел. Он ить с вашим Петром в одном полку служил!..
          Спешил Гаврила по проулку, задыхаясь от кашля и быстрой ходьбы. Прохора не застал дома: уехал на хутор к брату, обещал вернуться к завтрему.
          Ночь не спал Гаврила. Томился на печке бессонницей.
          Перед светом зажег жирник, сел подшивать валенки.
          Утро - бледная немочь - точит с сизого восхода чахлый рассвет. Месяц зазоревал посреди неба, сил не хватило дошагать до тучки, на день прихорониться.

    x x x



          Перед завтраком глянул Гаврила в окно, сказал почему-то шепотом:
          - Прохор идет! Вошел он, на казака не похожий, чужой обличьем. Скрипели на ногах у него кованые английские ботинки, в мешковато сидело пальто чудного покроя, с чужого плеча, как видно.
          - Здорово живешь, Гаврила Василич!..
          - Слава богу, служивый!.. Проходи, садись.
          Прохор снял шапку, поздоровался со старухой и сел на лавку, в передний угол.
          - Ну, и погодка пришла, снегу надуло - не пройдешь!..
          - Да, снега нынче рано упали... В старину в эту пору скотина на подножном корму ходила.
          На минутку тягостно замолчали. Гаврила, с виду равнодушный и твердый, сказал:
          - Постарел ты, парень, в чужих краях!
          - Молодеть-то не с чего было, Гаврила Василич! - улыбнулся Прохор.
          Заикнулась было старуха:
          - Петра нашего...
          - Замолчи-ка, баба!..- строго прикрикнул Гаврила.- Дай человеку опомниться с морозу, успеешь... узнать!..
          Поворачиваясь к гостю, спросил:
          - Ну как, Прохор Игнатич, протекала ваша жизня?
          - Хвалиться нечем. Дотянул до дому, как кобель с отбитым задом, и то - слава богу.
          - Та-а-ак... Плохо у турка жилось, значится?
          - Концы с концами насилу связывали.- Прохор побарабанил по столу пальцами.- Однако и ты, Гаврила Василич, дюже постарел, седина вон как обрызгала тебе голову... Как вы тут живете при Советской власти?
          - Сына вот жду... стариков, нас докармливать...- криво улыбнулся Гаврила.
          Прохор торопливо отвел глаза в сторону. Гаврила приметил это, спросил резко и прямо:
          - Говори: где Петро?
          - А вы разве не слыхали?
          - По-разному слыхали,- отрубил Гаврила.
          Прохор свил в пальцах грязную бахромку скатерти, заговорил не сразу:
          - В январе, кажись... Ну да, в январе, стояли мы сотней возле Новороссийского... Город такой у моря есть... Ну, обнакновенно стояли...
          - Убит, что ли?..- нагибаясь, низким шепотом спросил Гаврила.
          Прохор, не поднимая глаз, промолчал, словно и не слышал вопроса.
          - Стояли, а красные прорывались к горам: к зеленым на соединенье. Назначает его, Петра вашего, командир сотни в разъезд... Командиром у нас был подъесаул Сенин... Вот тут и случись... понимаете...
          Возле печки звонко стукнул упавший чугун, старуха, вытягивая руки, шла к кровати, крик распирал ей горло.
          - Не вой!!- грозно рявкнул Гаврила и, облокотясь о стол, глядя на Прохора в упор, медленно в устало проговорил: - Ну, кончай!
          - Срубили!..-бледнея, выкрикнул Прохор и встал, нащупывая на лавке шапку.- Срубили Петра... насмерть... Остановились они возле леса, коням передышку давали, он подпругу на седле отпустил, а красные из лесу...- Прохор, захлебываясь словами, дрожащими руками мял шапку.- Петро черк за луку, а седло коню под пузо... Конь горячий... не сдержал, остался... Вот и все!..
          - А ежели я не верю?..- раздельно сказал Гаврила.
          Прохор, не оглядываясь, торопливо пошел к двери.
          - Как хотите, Гаврила Василия, а я истинно... Я правду говорю... Гольную правду... Своими глазами видал...
          - А ежели я не хочу этому верить?!- багровея, захрипел Гаврила. Глаза его налились кровью и слезами. Разодрав у ворота рубаху, он голой волосатой грудью шел на оробевшего Прохора, стонал, запрокидывая потную голову:
          - Одного сына убить?! Кормильца?! Петьку мово?! Брешешь, сукин сын!.. Слышишь ты?! Брешешь! Не верю!..
          А ночью, накинув полушубок, вышел во двор, поскрипывая по снегу валенками, прошел на гумно и стал у скирда.
          Из степи дул ветер, порошил снегом; темень, черная и строгая, громоздилась в голых вишневых кустах.
          - Сынок! - позвал Гаврила вполголоса. Подождал немного и, не двигаясь, не поворачивая головы, снова позвал: - Петро!.. Сыночек!..
          Потом лег плашмя на притоптанный возле скирда снег и тяжело закрыл глаза.

    x x x



          В станице поговаривали о продразверстке, о бандах, что шли с низовьев Дона. В исполкоме на станичных сходах шепотом сообщались новости, но дед Гаврила ни разу не ступнул на расшатанное исполкомское крыльцо, надобности не было, потому о многом не слышал, многое не знал. Диковинно показалось ему, когда в воскресенье после обедни заявился председатель, с ним трое в желтых куценьких дубленках, с винтовками.
          Председатель поручкался с Гаврилой и сразу, как обухом по затылку:
          - Ну, признавайся, дед: хлеб есть?
          - А ты думал как, духом святым кормимся?
          - Ты не язви, говори толком: где хлеб?
          - В амбаре, само собой.
          - Веди.
          - Дозволь узнать, какое вы имеете касательство к мому хлебу?
          Рослый, белокурый, по виду начальник, постукивая на морозе каблуками, сказал:
          - Излишки забираем в пользу государства. Продразверстка. Слыхал, отец?
          - А ежели я не дам? - прохрипел Гаврила, набухая злобой.
          - Не дашь? Сами возьмем!..
          Пошептались с председателем, полезли по закромам, в очищенную, смугло-золотую пшеницу накидали с сапог снежных ошлепков. Белокурый, закуривая, решил:
          - Оставить на семена, на прокорм, остальное забрать.- Оценивающим хозяйским взглядом прикинул количество хлеба и повернулся к Гавриле: - Сколько десятин будешь сеять?
          - Чертову лысину засею!.. - засипел Гаврила, кашляя и судорожно кривляясь.- Берите, проклятые!.. Грабьте!.. Все ваше!..
          - Что ты, осатанел, что ли, остепенись, дед Гаврила!..- упрашивал председатель, махая на Гаврилу варежкой.
          - Давитесь чужим добром!.. Лопайте!..
          Белокурый содрал с усины оттаявшую сосульку, искоса умным, насмешливым глазом кольнул Гаврилу, сказал со спокойной улыбкой:
          - Ты, отец, не прыгай! Криком не поможешь. Что ты визжишь, аль на хвост тебе наступили?..- и, хмуря брови, резко переломил голос:- Языком не трепи!.. Коли длинный он у тебя - привяжи к зубам!.. За агитацию...- Не договорив, хлопнул ладонью по желтой кобуре, перекосившей пояс, и уже мягче сказал: - Сегодня же свези на ссыппункт!
          Не то чтобы испугался старик, а от голоса уверенного и четкого обмяк, понял, что в самом деле криком тут не пособишь. Махнул рукой и пошел к крыльцу. До половины двора не дошел - дрогнул от крика дико-хриплого:
          - Где продотрядники?!
          Повернулся Гаврила - за плетнем, вздыбив приплясывающую лошадь, кружится конный. Предчувствие чего-то необычайного дрожью подкатилось под колени. Не успел рта раскрыть, как конный, увидев стоявших возле амбара, круто осадил лошадь и, неуловимо поведя рукой, рванул с плеча винтовку.
          Сочно треснул выстрел, и в тишине, вслед за выстрелом на короткое мгновение облапившей двор, четко сдвоил затвор, патронная гильза вылетела с коротким жужжаньем.
          Оцепененье прошло: белокурый, влипая в притолоку, прыгающей рукой долго до жути тянул из кобуры револьвер, председатель, приседая по-заячьи, рванулся через двор к гумну, один из продотрядников упал на колено, выпуская из карабина обойму в черную папаху, качавшуюся за плетнем. Двор захлестнуло стукотнею выстрелов. Гаврила с трудом оторвал от снега словно прилипшие ноги и тяжело затрусил к крыльцу. Оглянувшись, увидал, как трое в дубленках недружно, врассыпную, застревая в сугробах, бежали к гумну, а в радушно распахнутые ворота хлынули конные.
          Передний, в кубанке, на рыжем жеребце, горбатясь, приник к луке и закружил над головой шашку. Перед Гаврилой лебедиными крыльями мелькнули концы его белого башлыка, в лицо кинуло снегом, брызнувшим изпод лошадиных копыт.
          Обессиленно прислонясь к резному крыльцу, Гаврила видел, как рыжий жеребец, подобравшись, взлетел через плетень и закружился на дыбках возле початого скирда ячменной соломы, а кубанец, свисая с седла, крест-накрест рубил ползавшего в корчах продотрядника...
          На гумне обрывчатый, неясный шум, возня, чей-то протяжный, рыдающий крик. Через минуту гулко стукнул одинокий выстрел. Голуби, вспугнутые было стрельбой и вновь попадавшие на крышу амбара, сорвались в небо фиолетовой дробью. Конные на гумне спешились.
          По станице неумолчно плескался малиновый трезвон. Паша - станичный дурачок - взобрался на колокольню и, по глупому своему разуму, хватил во все колокола, вместо набата вызванивая пасхальную плясовую.
          К Гавриле подошел кубанец в наброшенном на плечи белом башлыке. Лицо его, горячее и потное, подергивалось, углы губ слюняво свисали.
          - Овес есть?
          Гаврила трудно двинулся от крыльца, подавленный виденным, не мог совладать с онемевшим языком.
          - Оглох ты, черт?! Овес есть?-спрашиваю. Неси мешок!
          Не успели подвести лошадей к корыту с кормом,в ворота вскочил еще один.
          - По коням!.. С горы пехота...
          Кубанец с проклятием взнуздал облитого дымящимся потом жеребца и долго тер снегом обшлаг своего правого рукава, густо измазанного чем-то багровокрасным.
          Со двора их выехало пятеро, в тороках последнего угадал Гаврила желтую, в кровяных узорах дубленку белокурого.

    x x x



          До вечера за бугром в терновой балке погромыхивали выстрелы. В станице побитой собакой, приниженно лежала тишина. Уже заголубели сумерки, когда Гаврила решился пойти на гумно. Вошел в настежь открытую калитку, увидел: па гуменном прясле, уронив голову, повис настигнутый пулей председатель. Руки его, свисая, словно тянулись за шапкой, валявшейся по ту сторону прясла.
          Неподалеку от скирда на снегу, притрушенном объедьями и половой, лежали раздетые до белья продотрядники, все трое в ряд. И, глядя на них, уже не ощутил Гаврила в дрогнувшем от ужаса сердце той злобы, что гнездилась там с утра. Казалось небывальщиной, сном, чтобы на гумне, где постоянно разбойничали соседские козы, обдергивая прикладок соломы, теперь лежали изрубленные люди; и от них, от талых круговин примерзшей пупырчатой крови, уже струился-тек запах мертвечины...
          Белокурый лежал, неестественно отвернув голову, и если б не голова, плотно прижатая к снегу, можно было бы подумать, что лежит он отдыхая - так беспечно были закинуты его ноги одна за одну.
          Второй, щербатый и черноусый, выгнулся, вобрав голову в плечи, оскалясь непримиримо и злобно. Третий, зарывшись головою в солому, недвижно плыл по снегу: столько силы и напряжения было в мертвом размахе его рук.
          Нагнулся Гаврила над белокурым, вглядываясь в почерневшее лицо, и дрогнул от жалости: лежал перед ним мальчишка лет девятнадцати, а не сердитый, с колючими глазами продкомиссар. Под желтеньким пушком усов возле губ стыл иней и скорбная складка, лишь поперек лба темнела морщинка, глубокая и строгая.
          Бесцельно тронул рукою голую грудь и качнулся от неожиданности: сквозь леденящий холодок ладонь прощупала потухающее тепло...
          Старуха ахнула и, крестясь, шарахнулась к печке, когда Гаврила, кряхтя и стоная, приволок на спине одеревеневшее, кровью почерненное тело.
          Положил на лавку, обмыл холодной водой, до устали, до пота тер колючим шерстяным чулком ноги, руки, грудь. Прислонился ухом к гадливо-холодной груди и насилу услышал глухой, с долгими промежутками стук сердца.

    x x x



          Четвертые сутки лежал он в горнице, шафранно-бледный, похожий на покойника. Пересекая лоб и щеку, багровел запекшийся кровью шрам, туго перевязанная грудь качала одеяло, с хрипом и клокотаньем вбирая воздух.
          Каждый день Гаврила вставлял ему в рот свой потрескавшийся, зачерствелый палец, концом ножа осторожно разжимал стиснутые зубы, а старуха через камышинку лила подогретое молоко и навар из бараньих костей.
          На четвертый день с утра па щеках белокурого зарозовел румянец, к полудню лицо его полыхало, как куст боярышника, зажженный морозом, дрожь сотрясала все тело, и под рубахой проступил холодный и клейкий пот.
          С этой поры стал он несвязно и тихо бредить, порывался вскакивать с кровати. Днем и ночью дежурили около него Гаврила поочередно со старухой.
          В длинные зимние ночи, когда восточный ветер, налетая с Обдонья, мутил почерневшее небо и низко над станицей стлал холодные тучи, сиживал Гаврила возле раненого, уронив голову на руки, вслушиваясь, как бредил тот, незнакомым, окающим говорком несвязно о чем-то рассказывая; подолгу вглядывался в смуглый треугольник загара на груди, в голубые веки закрытых глаз, обведенных сизыми подковами. И когда с выцветших губ текли тягучие стоны, хриплая команда, безобразные ругательства и лицо искажалось гневом и болью,- слезы закипали у Гаврилы в груди. В такие минуты жалость приходила непрошеная.
          Видел Гаврила, как с каждым днем, с каждой бессонной ночью бледнеет и сохнет возле кровати старуха, примечал и слезы на щеках ее, вспаханных морщинами, и понял, вернее - почуял сердцем, что невыплаканная любовь ее к Петру, покойному сыну, пожаром перекинулась вот на этого недвижного, смертью зацелованного, чьего-то чужого сына...
          Заезжал как-то командир проходившего через станину полка. Лошадь у ворот оставил с ординарцем, сам взбежал на крыльцо, гремя шашкой и шпорами. В горнице шапку снял и долго молча стоял у кровати. По липу раненого бродили бледные тени, из губ, сожженных жаром, точилась кровица. Качнул командир преждевременно поседевшей головой, затуманясь и глядя куда-то мимо Гаврилиных глаз, сказал:
          - Побереги товарища, старик!
          - Поберегем! - твердо ответил Гаврила.
          Текли дни и недели. Минули святки. На шестнадцатый день в первый раз открыл белокурый глаза, и услышал Гаврила голос, паутинно-скрипучий:
          - Это ты, старик?
          - Я.
          - Здорово меня обработали?
          - Не приведи Христос!
          Во взгляде, прозрачном и неуловимом, почудилась Гавриле усмешка, беззлобно-простая.
          - А ребята?
          - Энти того... закопали их на плацу.
          Молча пошевелил по одеялу пальцами и перевел взгляд на некрашеные доски потолка.
          - Звать-то тебя как будем? - спросил Гаврила.
          Голубые с прожилками веки устало опустились.
          - Николай.
          - Ну, а мы Петром кликать будем... Сын у нас был... Петро...- пояснил Гаврила.
          Подумав, хотел еще о чем-то спросить, но услышал ровное, в нос дыхание и, удерживая руками равновесие, на цыпочках отошел от кровати.

    x x x



          Жизнь возвращалась к нему медленно, словно нехотя. На другой месяц с трудом поднимал от подушки голову, на спине появились пролежни.
          С каждым днем с ужасом чувствовал Гаврила, что кровно привязывается к новому Петру, а образ первого, родного, меркнет, тускнеет, как отблеск заходящего солнца на слюдяном оконце хаты. Силился вернуть прежнюю тоску и боль, но прежнее уходило все дальше, и ощущал Гаврила от этого стыд и неловкость... Уходил на баз, возился там часами, но, вспомнив, что с Петром у кровати сидит неотступно старуха, испытывал ревнивое чувство. Шел в хату, молча топтался у изголовья кровати, негнущимися пальцами неловко поправлял наволочку подушки и, перехватив сердитый взгляд старухи, смирно садился на скамью и притихал.
          Старуха поила Петра сурчиным жиром, настоем целебных трав, снятых весною, в майском цвету. От этого ли или от того, что молодость брала верх над немощью, но раны зарубцевались, кровь красила пополневшие щеки, лишь правая рука, с изуродованной у предплечья костью срасталась плохо: как видно, отработала свое.
          Но все же на второй неделе поста в первый раз присел Петро на кровати сам, без посторонней помощи, и, удивленный собственной силой, долго и недоверчиво улыбался.
          Ночью в кухне, покашливая на печке, шепотом:
          - Ты спишь, старая?
          - А что тебе?
          - На ноги подымается наш... Ты завтра из сундука Петровы шаровары достань... Приготовь всю амуницию... Ему ить надеть нечего.
          - Сама знаю! Я ить надысь достала.
          - Ишь ты, проворная!.. Полушубок-то достала?
          - Ну, а то телешом, что ли, парню ходить!
          Гаврила повозился на печке, чуть было задремал, но вспомнил и, торжествуя, поднял голову:
          - А папах? Папах небось забыла, старая гусыня?
          - Отвяжись! Мимо сорок разов прошел и не спотыкнулся, вон на гвозде другой день висит!..
          Гаврила досадливо кашлянул и примолк.
          Расторопная весна уже турсучила Дон. Лед почернел, будто источенный червями, и ноздревато припух. Гора облысела. Снег ушел из степи в яры и балки. 06донье млело, затопленное солнечным половодьем. Из степи ветер щедро кидал запахи воскресающей полынной горечи.
          Был на исходе март.

    x x x



          - Сегодня встану, отец!
          Несмотря на то что все красноармейцы, переступавшие порог Гаврилиного дома, глянув на его волосы, опрятно выбеленные сединой, называли его отцом, на этот раз Гаврила почувствовал в тоне голоса теплую нотку. Казалось ли ему так, или действительно Петро вложил в это слово сыновью ласку, но Гаврила густо побагровел, закашлялся и, скрывая смущенную радость, пробормотал;
          - Третий месяц лежишь... Пора уж, Петя!
          Вышел Петро на крыльцо, ходульно переставляя ноги, и чуть было не задохнулся от избытка воздуха, втолкнутого в легкие ветром. Гаврила поддерживал его сзади, а старуха томашилась возле крыльца, утирая завеской привычные слезы.
          Подвигаясь мимо нахохленной крыши амбара, спросил названый сын - Петро:
          - Хлеб отвез тогда?
          - Отвез...- нехотя буркнул Гаврила.
          - Ну, и хорошо сделал, отец!
          И опять от слова "отец" потеплело у Гаврилы в груди. Каждый день ползал Петро по двору, прихрамывая и опираясь на костыль. И отовсюду - с гумна, из-под навеса сарая, где бы ни был,- провожал Гаврила нового сына беспокойным, ищущим взглядом. Как бы не оступился да не упал!
          Говорили между собою мало, но отношения увязались простые и любовные.
          Как-то, дня два спустя после того, как в первый раз вышел Петро на двор, перед сном, умащиваясь на печке, спросил Гаврила:
          - Откель же ты родом, сынок?
          - С Урала.
          - Из мужицкого сословия?
          - Нет, из рабочих.
          - Это как же? Рукомесло имел какое, навроде чеботарь али бондарь?
          - Нет, отец, я на заводе работал. На чугунолитейном заводе. С мальства там.
          - А хлеб забирать это как же пристроился?
          - Из армии послали.
          - Ты, что же, у них за командира был?
          - Да, им был.
          Было трудно спрашивать, но к этому вел:
          - Значится, ты партейный?
          - Коммунист,- ответил Петро, ясно улыбаясь.
          И от улыбки этой бесхитростной уже не страшным показалось Гавриле чуждое слово.
          Старуха, выждав время, спросила с живостью:
          - А семья-то есть у тебя, Петюшка?
          - Ни синь пороха!.. Один, как месяц в небе!
          - Родители, должно, померли?
          - Еще махоньким был, лет семи... Отца при пьянке убили, а мать где-то таскается...
          - Эка сучка-то! Тебя, жалкенького, стало быть, кинула?
          - Ушла с одним подрядчиком, а я при заводе вырос.
          Гаврила свесил с печки ноги, долго молчал, потом заговорил, раздельно, медленно:
          - Что ж, сынок, коли нету у тебя родни, оставайся при нас... Был у нас сын, по нем и тебя Петром кличем... Был, да быльем порос, а теперь вот двое с старухой кулюкаем... За это время сколько горя с тобой натерпелись; должно, от этого и полюбился ты нам. Хучь и чужая в тебе кровь, а душой за тебя болишь, как за родного... Оставайся! Будем с тобой возле земли кормиться, она у нас на Дону плодовитая, щедрая... Справим тебя, женим... Я свое отжил, правь хозяйством ты. По мне, лишь бы уважал нашу старость да перед смертью в куске не отказывал... Не бросай нас, стариков, Петро...
          За печкой верещал сверчок, трескуче и нудно.
          Под ветром тосковали ставни.
          - А мы со старухой тебе уже невесту начали приглядывать!..- Гаврила с деланной веселостью подмигнул, но дрогнувшие губы покривились жалкой улыбкой.
          Петро упорно глядел под ноги в выщербленный пол, левой рукой сухо выстукивал по лавке. Звук получился волнующий и редкий: тук-тик-так! тук-тик-так!.. тук-тик-так!..
          Как видно, обдумывал ответ. И, решившись, оборвал стук, тряхнул головой:
          - Я, отец, останусь у вас с радостью, только работник из меня, сам видишь, плоховатый... Рука моя, кормилица, не срастается, стерва! Однако работать буду, насколько силов хватит. Лето поживу, а там видно будет.
          - А там, может, навовсе останешься! - закончил Гаврила.
          Прялка под ногою старухи радостно зажужжала, замурлыкала, наматывая на скало волокнистую шерсть.
          Баюкала ли, житье ли привольное сулила размеренным, усыпляющим стуком - не знаю.

    x x x



          Вслед за весной пришли дни, опаленные солнцем, курчавые и седые от жирной степной пыли. Надолго стало ведро. Дон, буйный, как смолоду, бугрился вихрастыми валами. Полая вода поила крайние дворы станицы. Обдонье, зеленовато-белесое, насыщало ветер медвяным запахом цветущих тополей, в лугу зарею розовело озеро, покрытое опавшим цветом диких яблонь. Ночами по-девичьи перемигивались зарницы, и ночи были короткие, как зарничный огневый всплеск. От длинного рабочего дня не успевали отдыхать быки. На выгоне пасся скот, вылинявший и ребристый.
          Гаврила с Петром жили в степи неделю. Пахали, боронили, сеяли, ночевали под арбой, одеваясь одним тулупом, но никогда не говорил Гаврила о том, как крепко, незримой путой, привязал к себе его новый сын. Белокурый, веселый, работящий, заслонил собою образ покойного Петра. О нем вспоминал Гаврила все реже. За работой некогда стало вспоминать.
          Дни шли воровской, неприметной поступью. Подошел покос.
          Как-то с утра провозился Петро с косилкой. На диво Гавриле оправил в кузне ножи и сделал новые, взамен поломанных, крылья. Хлопотал над косилкой с утра, а смерклось - ушел в исполком: позвали на какое-то совещание. В это время старуха, ходившая по воду, принесла с почты письмо. Конверт был замусленный и старый, адрес на имя Гаврилы: с передачей товарищу Косых, Николаю.
          Томимый неясной тревогой, Гаврила долго вертел в руках конверт с расплывчатыми буквами, размашисто набросанными чернильным карандашом.
          Поднимал и глядел на свет, но конверт ревниво хранил чью-то тайну, и Гаврила невольно чувствовал нарастающую злобу к этому письму, изломавшему привычный покой.
          На мгновение пришла мысль - изорвать его, но, подумав, решил отдать. Петра встретил у ворот новостью:
          - Тебе, сынок, письмо откель-то.
          - Мне? - удивился тот.
          - Тебе. Иди читай!
          Засветив в хате огонь, Гаврила острым, нащупывающим взглядом следил за обрадованным лицом Петра, читавшего письмо. Не вытерпел, спросил:
          - Откель оно пришло?
          - С Урала.
          - От кого прописано? - полюбопытствовала старуха.
          - От товарищей с завода.
          Гаврила насторожился.
          - Всчет чего же пишут?
          У Петра, темнея, померкли глаза, ответил нехотя:
          - Зовут на завод... Собираются его пускать. С семнадцатого года стоял.
          - Как же?.. Стало быть, поедешь? - глухо спросил Гаврила.
          - Не знаю...

    x x x



          Угловато осунулся и пожелтел Петро. По ночам слышал Гаврила, как вздыхал он и ворочался на кровати. Понял, после долгого раздумья, что не жить Петру в станице, не лохматить плугом степную целинную черноземь. Завод, вскормивший Петра, рано или поздно, а отымет его, и снова черной чередой заковыляют безрадостные, одичалые дни. По кирпичику разметал бы Гаврила ненавистный завод и место с землею сровнял бы, чтобы росла на нем крапива да лопушился бурьян!..
          На третий день на покосе, когда сошлись у стана напиться, заговорил Петро:
          - Не могу, отец, оставаться! Поеду на завод... Тянет, душу мутит...
          - Аль плохо живется?..
          - Не то... Завод свой, когда шел Колчак, мы защищали полторы недели, девятерых колчаковцы повесили, как только заняли поселок, а теперь рабочие, какие пришли из армии, снова поднимают завод на ноги... Смертно голодают сами и семьи ихние, а работают... Как же я могу жить тут? А совесть?..
          - Чем пособишь-то? Рукой ить неправ.
          - Чудно говоришь, отец! Там каждой рукой дорожат!
          - Не держу. Поезжай!..- бодрясь, ответил Гаврила.- Старуху обмани... скажи, что возвернешься... Поживу, мол, и вернусь... а то затоскует, пропадет... один ить ты у нас был...
          И, цепляясь за последнюю надежду, шепотом, дыша порывисто и хрипло:
          - А может, в самом деле возвернешься? А? Неужли не пожалеешь нашу старость, а?..

    x x x



          Скрипела арба, разнобоисто шагали быки, из-под колес, шурша, осыпался рыхлый мел. Дорога, излучисто скользившая вдоль Дона, возле часовенки заворачивала влево. От поворота видны церкви окружной станицы и зеленое затейливое кружево садов.
          Гаврила всю дорогу говорил без умолку. Пытался улыбаться.
          - На этом месте года три назад девки в Дону потопли. Оттого и часовенка.- Он указал кнутовищем на унылую верхушку часовни.- Тут мы с тобой и простимся. Дальше дороги нету, гора обвалилась. Отсель до станицы с версту, помаленечку дойдешь.
          Петро поправил на ремне сумку с харчами и слез с арбы. С усилием задушив рыдание, Гаврила кинул на землю кнут и протянул трясущиеся руки.
          - Прощай, родимый!.. Солнышко ясное смеркнется без тебя у нас...- И, кривя изуродованное болью, мокрое от слез лицо, резко, до крика повысил голос: - Подорожники не забыл, сынок?.. Старуха пекла тебе... Не забыл?.. Ну, прощай!.. Прощай, сынушка!..
          Петро, прихрамывая, пошел, почти побежал по узенькой каемке дороги.
          - Ворочайся!..- цепляясь sa арбу, кричал Гаврила.
          "Не вернется!.." - рыдало в груди невыплаканное слово.
          В последний раз мелькнула за поворотом родная белокурая голова, в последний раз махнул Петро картузом, и на том месте, где ступила его нога, ветер дурашливо взвихрил и закружил белесую дымчатую пыль.

    1926



    Home | UK Shop Center |Contact | Buy Domain | Directory | Web Hosting | Resell Domains


    Copyleft 2005 ruslib.us