Лев Лосев. Стихотворения

Лев Лосев. Стихотворения

 
  • Лев Лосев. Стихотворения
  • ТРИНАДЦАТЬ
  • РАЗГОВОР
  • НА РОЖДЕСТВО
  • . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  • С. К.
  • СТИХИ О РОМАНЕ
  • I
  • I I
  • ОДИН ДЕНЬ ЛЬВА ВЛАДИМИРОВИЧА
  • ХБ-2
  • МОЯ КНИГА



  •       (Воспроизведено по журналу
          "Знамя" No11,ноябрь1989 г)

          Советскому читателю русский поэт Лев Лосев малоизвестен.
          На Западе вышли его сборники "Чудесный десант" и "Тайный советник".
          В настоящее время живет в США.
          (От редакции журнала)
          "Понимаю -- ярмо, голодуха,
          тыщу лет демократии нет,
          но худого российского духа
          не терплю",--говорил мне поэт,
          "Эти дождички, эти березы,
          эти охи по части могил",--
          и поэт с выраженьем угрозы
          свои тонкие губы кривил.
          И еще он сказал, распаляясь:
          "Не люблю этих пьяных ночей,
          покаянную искренность пьяниц,
          достоевский надрыв стукачей,
          эту водочку, эти грибочки,
          этих девочек, эти грешки
          и под утро заместо примочки
          водянистые Блока стишки;
          наших бардов картонные копья
          и актерскую их хрипоту,
          наших ямбов пустых плоскостопье
          и хореев худых хромоту;
          оскорбительны наши святыни,
          все рассчитаны на дурака,
          и живительной чистой латыни
          мимо нас протекала река.
          Вот уж правда--страна негодяев:
          и клозета приличного нет",--
          сумасшедший, почти как Чаадаев,
          так внезапно закончил поэт.
          Но гибчайшею русскою речью
          что-то главное он огибал
          и глядел словно прямо в заречье,
          где архангел с трубой погибал.

          * * *

          ... в "Костре" работал. В этом тусклом месте,
          вдали от гонки и передовиц,
          я встретил сто, а может быть, и двести
          прозрачных юношей, невзрачнейших девиц.
          Простуженно протискиваясь в дверь,
          они, не без нахального кокетства,
          мне говорили: "Вот вам пара текстов".
          Я в их глазах редактор был и зверь.
          Прикрытые немыслимым рваньем,
          они о тексте, как учил их Лотман,
          судили как о чем-то очень плотном,
          как о бетоне с арматурой в нем.
          Все это были рыбки на меху
          бессмыслицы, помноженной на вялость,
          но мне порою эту чепуху
          и вправду напечатать удавалось.

          Стоял мороз. В Таврическом саду
          закат был желт, и снег под ним был розов.
          О чем они болтали на ходу,
          подслушивал недремлющий Морозов,
          тот самый, Павлик, сотворивший зло.
          С фанерного портрета пионера
          от холода оттрескалась фанера,
          но было им тепло.
          И время шло.
          И подходило первое число.
          И секретарь выписывал червонец.
          И время шло, ни с кем не церемонясь,
          и всех оно по кочкам разнесло.
          Те в лагерном бараке чифирят,
          те в Бронксе с тараканами воюют,
          те в психбольнице кычат и кукуют,
          и с обшлага сгоняют чертенят.

          * * *

          Покуда Мельпомена и Евтерпа
          настраивали дудочки свои,
          и дирижер выныривал, как нерпа,
          из светлой оркестровой полыньи,
          и дрейфовал на сцене, как на льдине,
          пингвином принаряженный солист,
          и бегала старушка-капельдинер
          с листовками, как старый нигилист,
          улавливая ухом труляля,
          я в то же время погружался взглядом
          в мерцающую груду хрусталя,
          нависшую застывшим водопадом:
          там умирал последний огонек,
          и я его спасти уже не мог.

          На сцене барин корчил мужика,
          тряслась кулиса, лампочка мигала,
          и музыка, как будто мы--зека,
          командовала нами, помыкала,
          на сцене дама руки изломала,
          она в ушах производила звон,
          она производила в душах шмон
          и острые предметы изымала.

          Послы, министры, генералитет
          застыли в ложах. Смолкли разговоры.
          Буфетчица читала "Алитет
          уходит в горы". Снег. Уходит в горы.
          Салфетка. Глетчер. Мраморный буфет.
          Хрусталь--фужеры. Снежные заторы.
          И льдинами украшенных конфет
          с медведями пред ней лежали горы.
          Как я любил холодные просторы
          пустых фойе в начале января,
          когда ревет сопрано: "Я твоя!",
          и солнце гладит бархатные шторы.

          Там, за окном, в Михайловском саду
          лишь снегири в суворовских мундирах,
          два льва при них гуляют в командирах
          с нашлепкой снега--здесь и на заду,
          А дальше--заторошена Нева,
          Карелия и Баренцева лужа,
          откуда к нам приходит эта стужа,
          что нашего основа естества.
          Все, как задумал медный наш творец,--
          у нас чем холоднее, тем интимней,
          когда растаял Ледяной дворец,
          мы навсегда другой воздвигли--Зимний.

          И все же, откровенно говоря,
          от оперного мерного прибоя
          мне кажется порою с перепоя--
          нужны России теплые моря!

          * * *

    ТРИНАДЦАТЬ


          Стоит позволить ресницам закрыться,
          и поползут из-под сна-кожуха
          кривые карлицы нашей кириллицы,
          жуковатые буквы ж, х.

          Воздуху! -- как объяснить им попроще,
          нечисть счищая с плеча и хлеща
          веткой себя,--и вот ты уже в роще,
          в жуткой чащобе ц, ч, ш, щ.

          Встретишь в берлоге единоверца,
          не разберешь--человек или зверь.
          "Е-е-ю-я",--изъясняется сердце,
          а вырывается: "ъ, ы, ь".

          Видно, монахи не так разрезали
          азбуку: за буквами тянется тень.
          И отражается в озере-езере,
          осенью-есенью,
          олень-елень.

          * * *
          Земную жизнь пройдя до середины,
          я был доставлен в длинный коридор.
          В нелепом платье бледные мужчины
          вели какой-то смутный разговор.

          Стучали кости. Испускались газы,
          и в воздухе подвешенный топор
          угрюмо обрубал слова и фразы:
          все ху да ху, да е мае, да бля--
          печальны были грешников рассказы.

          Один заметил, что за три рубля
          сегодня ночью он кому-то вдует,
          но некто, грудь мохнатую скобля,

          ему сказал, что не рекомендует,
          а третий, с искривленной головой,
          воскликнул, чтоб окно закрыли--дует.

          В ответ ему раздался гнусный вой,
          развратный, негодующий, унылый,
          но в грязных робах тут вошел конвой,

          и я был унесен нечистой силой.
          Наморща лобик, я лежал в углу.
          Несло мочой, карболкой и могилой.

          В меня втыкали толстую иглу
          меня поили горечью полынной.
          К холодному железному столу

          потом меня доской прижали длинной,
          и было мне дышать запрещено
          во мраке этой комнаты пустынной.

          И хриплый голос произнес: "Кино>?.
          В ответ визгливый: "Любоваться нечем".
          А тот: "Возьми и сердце заодно".

          А та: "Сейчас, сперва закончу печень".
          И мой фосфоресцировал скелет,
          обломан, обезличен, обесцвечен,

          корявый остов тридцати трех лет.

          * * *

    РАЗГОВОР


          "Нас гонят от этапа до этапа,
          А Польше в руки все само идет--
          Валенса, Милош, Солидарность, Папа,
          у нас же Солженицын, да и тот
          Угрюм-Бурчсев и довольно средний
          прозаик". "Нонсенс, просто он последний
          романтик". "Да, но если вычесть "ром"",
          "Ну, ладно, что мы, все-таки, берем?"
          Из омута лубянок и бутырок
          приятели в коммерческий уют
          всплывают, в яркий мир больших бутылок.
          "А пробовал ты шведский "Абсолют",
          его я называю "соловьевка",
          шарахнешь--и софия тут как тут".
          "А, все же, затрапезная столовка,
          где под столом гуляет поллитровка..,
          нет, все-таки, как белая головка,
          так западные водки не берут".
          "Прекрасно! ностальгия по сивухе!
          А по чему еще--по стукачам?
          по старым шлюхам, разносящим слухи?
          по слушанью "Свободы" по ночам?
          по жакту? по райкому? по погрому?
          по стенгазете "За культурный быт"?"
          "А, может, нам и правда выпить рому --
          уж этот точно свалит нас с копыт".

          * * *

    НА РОЖДЕСТВО


          Я лягу, взгляд расфокусирую,
          звезду в окошке раздвою
          и вдруг увижу местность сирую,
          сырую родину свою.

          Во власти оптика-любителя
          не только что раздвои и - сдвой,
          а сдвой Сатурна и Юпитера
          чреват Рождественской звездой.

          Вослед за этой, быстро вытекшей
          и высохшей, еще скорей
          всходили над Волховом и Вытегрой
          звезда волхвов, звезда царей.

    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .


          Звезда взойдет над зданьем станции,
          и радио в окне сельпо
          программу по заявкам с танцами
          прервет растерянно и, по-
          медлив малость, как замолится
          о пастухах, волхвах, царях,
          о коммунистах с комсомольцами,
          о сброде пьяниц и нерях.
          Слепцы, пророки трепотливые,
          отцы, привыкшие к кресту,
          как эти строки терпеливые,
          бредут по белому листу.
          Где розовою промокашкою
          вполнеба запад возникал,
          туда за их походкой тяжкою
          Обводный тянется канал.
          Закатом наскоро промокнуты,
          слова идут к себе домой
          и открывают двери в комнаты,
          давно покинутые мной.

          * * *

    С. К.


          И, наконец, остановка "Кладбище".
          Нищий, надувшийся, словно клопище,
          в куртке-москвичке сидит у ворот.
          Денег даю ему - он не берет.

          Как же, твержу, мне поставлен в аллейке
          памятник в виде стола и скамейки,
          с кружкой, поллитрой, вкрутую яйцом,
          следом за дедом моим и отцом.

          Слушай, мы оба с тобой обнищали,
          оба вернуться сюда обещали,
          ты уж по списку проверь, я же ваш,
          ты уж, пожалуйста, ты уж уважь.

          Нет, говорит, тебе места в аллейке,
          нету оградки, бетонной бадейки,
          фото в овале, сирени куста,
          столбика нету и нету креста.

          Словно я Мистер какой-нибудь Твистер,
          не подпускает на пушечный выстрел,
          под козырек, издеваясь, берет,
          что ни даю -- ничего не берет.

          * * *

    СТИХИ О РОМАНЕ

    I


          Знаем эти толстовские штучки:
          с бородою, окованной льдом,
          из недельной московской отлучки
          воротиться в нетопленый дом.
          "Затопите камин в кабинете.
          Вороному задайте пшена.
          Принесите мне рюмку вина.
          Разбудите меня на рассвете".
          Погляжу на морозный туман
          и засяду за длинный роман.

          Будет холодно в этом романе,
          будут главы кончаться "как вдруг">:
          будет кто-то сидеть на диване
          и посасывать длинный чубук,
          будут ели стоять угловаты,
          как стоят мужики на дворе,
          и, как мост, небольшое тире
          свяжет две недалекие даты
          в эпилоге (когда старики
          на кладбище придут у реки)-

          Достоевский еще молоденек,
          только в нем что-то есть, что-то есть.
          "Мало денег, -- кричит, -- мало денег.
          Выиграть тысяч бы пять или шесть.
          Мы заплатим долги, и в итоге
          будет водка, цыгане, икра.
          Ах, какая начнется игра!
          После старец нам бухнется в ноги
          и прочтет в наших робких сердцах
          слово СТРАХ, слово КРАХ, слово ПРАХ.

          Грусть-тоска. Пой, Агаша. Пей, Саша.
          Хорошо, что под сердцем сосет..."
          Только нас описанье пейзажа
          от такого запоя спасет.
          "Красный шар догорал за лесами,
          и крепчал, безусловно, мороз,
          но овес на окошке пророс..."
          Ничего, мы и сами с усами.
          Нас не схимник спасет, нелюдим,
          лучше в зеркало мы поглядим.

    I I


          Я неизменный Карл Иваныч.
          Я ваших чад целую на ночь.
          Их географии учу.
          Порой одышлив и неряшлив,
          я вас бужу, в ночи закашляв,
          молясь и дуя на свечу.

          Конечно, не большая птица,
          но я имею, чем гордиться:
          я не блудил, не лгал, не крал,
          не убивал--помилуй Боже,--
          я не убийца, нет, но все же,
          ах, что же ты краснеешь, Карл?

          Был в нашем крае некто Шиллер,
          он талер у меня зажилил. Была дуэль. Тюрьма. Побег. Забыв о Шиллере проклятом,
          verfluchtes Fatum -- стал солдатом --
          сражений дым и гром побед.

          Там пели, там "ура" вопили,
          под липами там пиво пили,
          там клали в пряники имбирь.
          А здесь, как печень от цирроза,
          разбухли бревна от мороза,
          на окнах вечная Сибирь.

          Гуляет ветер по подклетям.
          На именины вашим детям
          я клею домик (ни кола
          ты не имеешь, старый комик,
          и сам не прочь бы в этот домик).
          Прошу, взгляните, Nicolas.

          Мы внутрь картона вставим свечку
          и осторожно чиркнем спичку,
          и окон нежная слюда
          засветится тепло и смутно,
          уютно станет и гемютно,
          и это важно, господа!

          О, я привью германский гений
          к стволам российских сих растений.
          Фольга сияет наобум.
          Как это славно и толково,
          кажись, и младший понял, Лева,
          хоть увалень и тугодум.

          * * *

    ОДИН ДЕНЬ ЛЬВА ВЛАДИМИРОВИЧА


          Перемещен из Северной и Новой
          Пальмиры и Голландии, живу
          здесь нелюдимо в Северной и Новой
          Америке и Англии. Жую
          из тостера изъятый хлеб изгнанья
          и ежеутренне взбираюсь по крутым
          ступеням белокаменного зданья,
          где пробавляюсь языком родным.
          Развешиваю уши. Каждый звук
          калечит мой язык или позорит.

          Когда состарюсь, я на старый юг
          уеду, если пенсия позволит.
          У моря над тарелкой макарон
          дней скоротать остаток по-латински,
          слезою увлажняя окоем, как Бродский,
          как, скорее, Баратынский.
          Когда последний покидал Марсель,
          как пар пыхтел и как пилась марсала,
          как провожала пылкая мамзель,
          как мысль плясала, как перо писало,
          как в стих вливался моря мерный шум,
          как в нем синела дальняя дорога,
          как не входило в восхищенный ум,
          как оставалось жить уже немного,

          Однако что зевать по сторонам.
          Передо мною сочинений горка.
          "Тургенев любит написать роман
          Отцы с Ребенками". Отлично, Джо, пятерка!
          Тургенев любит поглядеть в окно.
          Увидеть нив зеленое рядно.
          Рысистый бег лошадки тонконогой.
          Горячей пыли пленку над дорогой.
          Ездок устал, в кабак он завернет.
          Не евши, опрокинет там косушку...
          И я в окно -- а за окном Вермонт,
          соседний штат, закрытый на ремонт,
          на долгую весеннюю просушку.
          Среди покрытых влагою холмов
          каких не понапрятано домов,
          какую не увидишь там обитель:
          в одной укрылся нелюдимый дед,
          он в бороду толстовскую одет
          и в сталинский полувоенный китель.
          В другой живет поближе к небесам
          кто, словеса плетя витиевато,
          с глубоким пониманьем описал
          лирическую жизнь дегенерата.

          Задавши студиозусам урок,
          берем газету (глупая привычка).
          Ага, стишки. Конечно, "уголок",
          "колонка" или, сю-сю-сю, "страничка".
          По Сеньке шапка. Сенькин перепрыг
          из комсомольцев прямо в богомольцы
          свершен. Чем нынче потчуют нас в рыг-
          аловке? Угодно ль гонобольцы?
          Все постненькое, Божий рабы?
          Дурные рифмы. Краденые шутки.
          Накушались. Спасибо. Как бобы
          шевелятся холодные в желудке.

          Смеркается. Пора домой. Журнал
          московский, что ли, взять как веронал.
          Там олух размечтался о былом,
          когда ходили наши напролом
          и сокрушали нечисть помелом,
          а эмигранта отдаленный предок
          деревню одарял полуведром.
          Крути, как хочешь, русский палиндром
          барин и раб, читай хоть так, хоть эдак,
          не может раб существовать без бар.
          Сегодня стороной обходим бар. .

          Там хорошо. Там стелется, слоист,
          сигарный дым. Но там сидит славист.
          Опасно. До того опять допьюсь,
          что перед ним начну метать свой бисер
          и от коллеги я опять добьюсь,
          чтоб он опять в ответ мне пошлость ....:
          "Ирония не нужно казаку,
          you sure could use some domestication *,
          недаром в вашем русском языку
          такого слова нет--sophistication"**.
          Есть слово "истина". Есть слово "воля".
          Есть из трех букв--"уют". И "хамство" есть.
          Как хорошо в ночи без алкоголя
          слова, что невозможно перевесть,
          бредя, пространству бормотать пустому.
          На слове "падло" мы подходим к дому.

          Дверь за собой плотней прикрыть, дабы
          в дом не прокрались духи перекрестков.
          В разношенные шлепанцы стопы
          вставляй, поэт, пять скрюченных отростков.
          Еще проверь цепочку на двери.
          Приветом обменяйся с Пенелопой.
          Вздохни. В глубины логова прошлепай.
          И свет включи. И вздрогни. И замри
          ... А это что еще такое?

          А это--зеркало, такое стеклецо,
          чтоб увидать со щеткой за щекою
          судьбы перемещенное лицо.

          * "you sure could use some domestication",-- "уж вам бы пошло на пользу малость дрессировки" (англ.).
          ** sophistication -- очень приблизительно: "изысканность" (англ.).

    ХБ-2


          То ль на сердце нарыв,
          то ли старый роман,
          то ли старый мотив,
          ах, шарманка, шарман,
          то ль суставы болят,
          то ль я не молодой,
          Хас-Булат, Хас-Булат,
          Хас-Булат удалой,
          бедна сакля твоя,
          бедна сакля моя,
          у тебя ни шиша,
          у меня ни шиша,
          сходство наших жилищ
          в наготе этих стен,
          но не так уж я нищ,
          чтобы духом блажен,
          и не так я богат,
          чтобы сходить за вином,
          распродажа лопат
          за углом в скобяном,
          от хлопот да забот
          засклерозились мы,
          и по сердцу скребет
          звук начала зимы.

          * * *

    МОЯ КНИГА


          Ни Риму, ни миру, ни вену,
          ни в полный внимания зал--
          в Летейскую библиотеку,
          как злобно Набоков сказал.

          В студеную зимнюю пору
          ("однажды" -- за гранью строки)
          гляжу, поднимается в гору
          (спускается к брегу реки)

          усталая жизни телега,
          наполненный хворостью воз.
          Летейская библиотека,
          готовься к приему всерьез.

          Я долго надсаживал глотку
          и вот мне награда за труд:
          не бросят в Харонову лодку,
          на книжную полку воткнут.



    Home | UK Shop Center |Contact | Buy Domain | Directory | Web Hosting | Resell Domains


    Copyleft 2005 ruslib.us