Джон Китс. Колпак с бубенцами; Гиперион; Падение Гипериона

Джон Китс. Колпак с бубенцами; Гиперион; Падение Гипериона

 
  • Джон Китс. Колпак с бубенцами; Гиперион; Падение Гипериона
  • КОЛПАК С БУБЕНЦАМИ, или же ЗАВИСТЬ
  • I
  • II
  • III
  • IV
  • V
  • VI
  • VII
  • VIII
  • IX
  • X
  • XI
  • XII
  • XIII
  • XIV
  • XV
  • XVI
  • XVII
  • XVIII
  • XIX
  • XX
  • XXI
  • XXII
  • XXIII
  • XXIV
  • XXV
  • XXVI
  • XXVII
  • XXVIII
  • XXIX
  • XXX
  • XXXI
  • XXXII
  • XXXIII
  • XXXIV
  • XXXV
  • XXXVI
  • XXXVII
  • XXXVIII
  • XXXIX
  • XL
  • XLI
  • XLII
  • XLIII
  • XLIV
  • XLV
  • XLVI
  • XLVII
  • XLVIII
  • XLIX
  • L
  • LI
  • LII
  • LIII
  • LIV
  • LV
  • LVI
  • LVII
  • LVIII
  • LIX
  • LX
  • LXI
  • LXII
  • LXIII
  • LXIV
  • LXV
  • LXVI
  • LXVII
  • LXVIII
  • LXIX
  • LXX
  • LXXI
  • LXXII
  • LXXIII
  • LXXIV
  • LXXV
  • LXXVI
  • LXXVII
  • LXXVIII
  • LXXIX
  • LXXX
  • LXXXI
  • LXXXII
  • LXXXIII
  • LXXXIV
  • LXXXV
  • LXXXVI
  • LXXXVII
  • LXXXVIII
  • LXXXIX

    * ГИПЕРИОН. ОТРЫВОК *

  • КНИГА I
  • КНИГА II
  • КНИГА III

    * ПАДЕНИЕ ГИПЕРИОНА. СОН *

  • ПЕСНЬ I
  • ПЕСНЬ II
  • x x x



  •       Джон Китс: Колпак с бубенцами, или же Зависть. Гиперион. Падение Гипериона
          © Copyright Сергей Александровский, перевод с английского
          Email: navegante[a]rambler.ru
          Date: 10 March 2009
          Изд: Шедевры любовной лирики : зарубежная поэзия -- М.: АСТ; Харьков: Фолио, 2005. -- 318 [2] с. -- (Мировая классика)ISBN 5-17-029978-8 (ООО "Издательство АСТ") ISBN 966-03-3091-X ("Фолио"). Протей. Переводческий альманах. Народная Украинская Академия. -- Харьков.: Издательство НУА, 2006. -- Вып. 1. -- 448 с.
          ISBN 966-8558-62-6.


    КОЛПАК С БУБЕНЦАМИ, или же ЗАВИСТЬ



          Неоконченная поэма-сказка

    I



          В краях Индийских -- близ Гидаспа, мнится,--
          Стояла -- иль парила, что скорей --
          Малюток-эльфов славная столица.
          Царь Эльфинан, мельчайший меж царей,
          Влюблялся в человечьих дочерей,
          Любил их руки нежные, и губы,
          Что, чудится, взывают: обогрей! --
          А вот из фей не выбрал ни одну бы.
          Царь утверждал: ему бесплотные не любы.

    II



          Любить людей -- для эльфа срам и грех;
          И всяк служитель тамошнего храма
          Грозил навзрыд: беда постигнет всех
          За преступленья царственного хама,
          Что на закон плюет весьма упрямо.
          Какая драма! Государь ведом
          Лишь вожделеньем; подвернется дама --
          И тот же час -- Гоморра и Содом,
          Пока жрецы сулят и молнию, и гром!

    III



          Парламент, возмущенный государем,
          Воззвал: отверзни августейший слух,
          Уймись! Иначе в грязь лицом ударим!
          Ужели мало нежных фей вокруг?
          Ухлестывай за духами, о дух!..
          И царь ответил -- мыслю, с перепугу
          (Он фей терпеть не мог ни на понюх):
          "Согласен, мой порок сродни недугу!
          Средь бестелесных дев сыщите мне супругу".

    IV



          Гонцы к Пигмаю, в горский Гималлой
          Порхнули резво, умолили хана:
          О величайший! Свергни спесь долой!
          Царю потребна дочь твоя, Кроханна!
          Гонцы скончали речи невозбранно
          И улетели с лучшей из невест.
          Малютки-эльфы -- мощная охрана,
          И токмо няня, челяди замест,
          Летела с девой: Бог не выдаст, шмель не съест.

    V



          Людскую душу в область эмпирея
          Сонм ангельский заботливо несет --
          И эльфы так же возносили, рея,
          Царевну под сапфирный небосвод,
          И веял ей навстречу ветр высот...
          В полете эльфы спали, в нем же бдели,
          А если скучноват бывал полет --
          Невесте встать с пернатой колыбели
          Да promener a l'aile заказано ужели?


    VI



          "Голубка, лучше смолкни, ей-же-ей! --
          Рекла невесте няня Кораллина. --
          Близ нас укрылся в облаке Хиндей,
          Лукавая и злая образина!
          Ох, кажется, ясна ему картина!
          Сотри-ка слезы, прекрати-ка стон --
          Старик Хиндей хитрее лисовина!
          Он царский верноподданный шпион!
          Родная, твой обман уж заподозрил он! --

    VII



          Хиндей услышит храп усталой мыши,
          Коль скоро в половицах есть нора!
          Хиндей считает черепицы крыши --
          И знает, сколь под крышей серебра
          И золота -- и думает: пора
          Изъять их! О, Хиндей..." Но дева няне
          Велела: "Стихни! Ты глупа, стара!
          Да мне ли опасаться этой дряни?
          Я в ненавистный брак влекома на аркане!

    VIII



          О, мой любимый смертный, где ты?" -- "Цыц!" --
          Шепнула няня, да царевна-кроха
          Такой метнула огнь из-под ресниц,
          Что нянюшка решила: дело плохо!
          И стихла, удержать не в силах вздоха,
          Поскольку от воспитанницы злой
          Ждала в отместку вящего подвоха:
          Кроханна ущипнет -- хоть волком вой!
          А может уколоть аршинною иглой...

    IX



          Приструнив няню, дивная Кроханна
          Со скукой и тоской наедине
          Стенала и скулила непрестанно,
          Кляня судьбу злосчастную, зане
          "Прощай навек" родной рекла стране.
          Корысти государственной в угоду
          Горянке славной дни влачить на дне
          Долин? Достаться подлому народу?
          В низину снизойти? К столь низменному сброду?

    X



          Рыдала фея в носовой платок --
          Тож лепесток фламандской розы. Кроме
          Изложенного, был еще чуток
          Иной резон скорбеть об отчем доме --
          Хиндей сие поведал в пухлом томе
          "Записок" знаменитых (Жукк и Сын,
          Что любят мертвых уличать в сороме,
          Издали труд подобный не один --
          Извольте заглянуть в их книжный магазин).

    XI



          Честит Хиндей, не сдерживая злости,
          За мерзкое распутство всех подряд,
          И всем подряд перемывает кости,
          Усердно регистрируя разврат,
          В котором грешен всяк и виноват;
          Глаголет он, историю копая
          (И тут Хиндею Геродот не брат),
          Как фею-шленду, эльфа-шалопая
          Толкала к людям страсть -- постыдная, слепая.

    XII



          Откроем указатель. Буква К...
          О что за имена! Какие лица!
          И мы Кроханну там наверняка
          Отыщем без труда. Ага... Страница...
          Листаем... Напечатано: срамница!
          Такое автор о царевне плел,
          Что впору плюнуть или прослезиться!
          "Влеченье к людям -- худшее меж зол!" --
          Сказал Хиндей -- и в том уперся, как осел.


    XIII



          Кроханну прошлым он корит романом:
          Мужчина был ей дорог, люб и мил
          Задолго, мол, до брака с Эльфинаном!
          Но и во браке, мол, не поостыл
          Сжигавший дрянь сию преступный пыл:
          Сбегала, дескать, с мужниного ложа
          В Бреданию -- любезный гамадрил
          Там обитал, злопакостная рожа!
          Царица, мол, жила, грехи вседневно множа.

    XIV



          Но полноте! Оставим болтовню --
          Пускай болтают сойка да сорока.
          Царевну я пока что не виню --
          Зачем ее порочить раньше срока?
          Подобный брак -- несносная морока!
          Сам Эльфинан -- поведать вам дерзну --
          В супружестве таком не чаял прока:
          Он, женской плоти нежной белизну
          Любивший -- получал бесплотную жену!

    XV



          Едва послы его -- точнее, сваты --
          Вспорхнули над макушками дерев,
          Забился Эльфинан к себе в палаты,
          Как зябнущий баран в уютный хлев,
          И в жалобах излил никчемный гнев.
          И тщетно звал, простертый на диване,
          Милейшую меж прочих смертных дев...
          И мщенье обмозговывал заране:
          "Парламент! Ох и шваль -- и смерды, и дворяне!

    XVI



          Я кой-кого изрядно проучу,
          И кое-кто дождется укорота;
          Я кой-кого отправлю к палачу,
          И кой-кому палач отрубит что-то!
          Не депутаты -- золотая рота!
          Ишь, супостаты любящих сердец!
          Одергивать меня, как обормота?
          Я царь, иль нет? Не я ль ношу венец?
          Я славный Эльфинан, иль тряпка, наконец?

    XVII



          И лорду-канцлеру, лисице хитрой,
          Приуготовлю преотменный шиш:
          Его сынок хотел венчаться митрой --
          Теперь уже не выгорит, шалишь!
          А младший Хреннинг пусть мечтает лишь
          О долгожданном генеральском чине!
          Церковная богаче будет мышь,
          Чем царедворцы многие отныне --
          Щедрот моих, клянусь, не станет и в помине!

    XVIII



          Ха! Герцог А.! Твой отпрыск волен ждать,
          Но не дождется Ордена Подвязки --
          Визжали ты, сестра твоя, и мать
          О том, как царь дарует смертным ласки!
          Что, полагали, я страшусь огласки?
          Ха! Графу Б. придется жить в кредит...
          А вот Палату Общин без опаски
          Не тронешь -- ибо сволочь там сидит;
          Силен мужицкий сброд, и превесьма сердит.

    XIX



          Чудовищная, подлая затея!
          Какую стерву с Гималлойских гор
          Доставят мне, о свадебке радея?
          Проклятый брак, поганый приговор!

          На плаху легче, лучше на костер!
          Прелестнейшая Берта! Разве тать я?
          Порхну к тебе на головной убор,
          А после поброжу по складкам платья --
          Да перст мизинный твой порой возьму в объятья!"

    XX



          С минуту бедный царь лежал простерт --
          Пока не вытер слезы покрывалом
          И не восстал с дивана, зол, как черт:
          К любви найдя препону даже в малом,
          Влюбленный обращается вандалом!
          И зычно грянул грозный царский глас;
          И, точно понукаемый стрекалом,
          Поспешно царь продиктовал указ:
          Всех пойманных ворюг -- на плаху, и тотчас.

    XXI



          "Эбен!" (Эбеном издавна владыка
          Прозвал пажа. Пригож и чернокож,
          Любимый царский раб из Мудамбика,
          Умен был этот эльф, и прыток тож,
          И часто правду молвил, а не ложь,
          И потому бывал нечасто порот).
          "Эбен! Искать гадателя пойдешь --
          Зовется Плудт, недавно прибыл в город!
          Сыщи, тащи сюда -- хоть волоки за ворот!


    XXII



          Постой! Пойдешь без моего кольца --
          Вещун тебе покажет фигу с маком:
          Наверняка такого молодца
          Сочтет убийцей, либо вурдалаком;
          А перстень свой лишь доблестным служакам
          Даю! Скажи: затянется расспрос --
          Любой кудесник до расспросов лаком, --
          Есть у царя усердный кровосос,
          Цепной комар, -- а есть и рой несытых ос!"

    XXIII



          Нешуточную бросивши угрозу,
          Унялся Эльфинан, и вновь прилег,
          И томно принял царственную позу.
          А раб, нутром почуявший батог,
          Безмолвно пятясь, вышел за порог,
          И двинулся к астрологу в обитель:
          Столицу знал он вдоль и поперек,
          Насквозь разведал -- верить захотите ль? --
          Гораздо лучше, чем любой исконный житель.

    XXIV



          Смеркалось, и оптовым на замки
          Закрыться подошла пора лабазам,
          А где продажа в розницу -- рожки
          Зажглись, шипя веселым, ярким газом
          (Врачи глаголют, он сродни заразам).
          Теки по трубам, газ, расторгни мрак,
          Потешь нам душу и обрадуй разум!
          Свечной торговец, нынче ты -- бедняк,
          И вскоре не у дел останется светляк.

    XXV



          Эбен презрел кондитерские лавки
          (Он во дворце халву и пастилу
          Нещадно трескал и просил добавки);
          Он важно шел -- и вдруг изрек хулу:
          Отчаянно фальшивил на углу
          Скрипач, игравший токмо ради хлеба.
          "О, где бы взять поганую метлу!" --
          Рыкнул Эбен. Тут капли пали с неба,
          И хлынул дождь, и раб забрался в кузов кэба.

    XXVI



          "Я дерну шнур, -- сказал Эбен. -- Мой Бог!
          Ну, где такую сыщешь колымагу?
          Сиденье -- рвань, в обивке -- уйма блох.
          Одер ледащий не прибавит шагу:
          Я скоро трупом, намекает, лягу!
          Стекло приспустишь -- больше не поднять,
          И всюду щели пропускают влагу!
          О Боже, мы ползем -- за пядью пядь!
          Пора бы паланкин использовать опять!

    XXVII



          О ты, ползущий медленней улитки,
          И тяжко раздувающий бока!
          Ты утром вез бедняцкие пожитки,
          А днем возил, увы, ростовщика,
          Что бедняка прижмет наверняка;
          И вечером тебе нашлась обуза:
          Из кабака доставил седока
          Домой. О, ты влачил немало груза!
          С удачей у тебя, о кляча, нет союза.

    XXVIII



          Шагай, бедняга, не жалей подков!
          Ты держишься в оглоблях еле-еле,
          А надо на кивок, иль жест, иль зов
          Покорно поворачивать к панели:
          Увы, не потрудились -- не поели
          Ни ты, ни кучер, уж таков закон.
          Вздыхай, бедняга, о своем уделе!
          Вздыхай, пока тебя летят в обгон
          Карета, и ландо, и прыткий фаэтон".


    XXIX



          И тут, заметив нужный переулок,
          Эбен без промедленья дернул шнур.
          Замолк ужасный скрип колесных втулок,
          Застыл одер, измучен и понур.
          "Да, сударь! -- молвил кучер. -- Перекур:
          Тут ни проезду нету, ни проходу!
          Глядите, сколь пролеток, бричек, фур --
          Толпиться, вишь ты, нонче взяли моду!
          Видали, сударь, мух, слетающихся к меду?"

    XXX



          Сошел Эбен. Мощенные слюдой,
          Повсюду отражали тротуары
          Эбеновую рожу с бородой,
          Какую отпускают янычары,
          Пунцовый плащ, атласные шальвары
          (Их натянул бы даже падишах),
          Кушак шелковый -- а еще динары,
          Что и в носу блистали, и в ушах:
          Любимый царский раб рядился в пух и прах.

    XXXI



          Спеша вперед, Эбен с любовью пылкой
          Гляделся в сумрак слюдяных зеркал --
          И расплывался радостной ухмылкой
          (Он чаял государевых похвал).
          И, созерцая собственный оскал,
          Домчался к магу вихрем, ураганом;
          Швейцара кликнул, взором засверкал,
          Зелено-бело-золотым тюрбаном
          Тряхнул, и поиграл огромным ятаганом.

    XXXII



          "Похоже, у хозяина прием?" --
          Эбен спросил. Швейцар сказал: "Куда там!
          У нас под боком нынче торг тряпьем --
          Царь женится, пришла пора затратам!
          Здесь Magazin des Modes на радость фатам
          И женам их открыли... Тарарам!
          Нашлось употребление деньжатам!..
          Хозяин мой под этот шум и гам
          Не в силах ни таблиц чертить, ни пентаграмм.

    XXXIII



          В науке нешто воспаришь к вершинам,
          Коль от земной заботы очумел?
          А dentes sapientiae мышиным
          Растет цена! А сколько стоит мел!
          А уж почем чеснок и чистотел!
          И aqua-vitae надобна, однако,
          Для ворожбы и ей подобных дел!
          Увы: не сыщешь денежного знака --
          Забудь и помышлять о знаках Зодиака.

    XXXIV



          Венеру кличешь -- отверзай мошну:
          Корыстны, сударь, некие светила!
          Но, entre nous, приверженность к вину
          Хозяина изрядно разорила".
          Эбен изрек: "Потише! За перила
          Держась, гадатель вниз ползет, как рак!
          Багровее не видывали рыла!
          Гляди, обулся лишь в один башмак!"
          "О да, -- шепнул швейцар, -- на это он мастак".

    XXXV



          Да, собственной блистательной персоной
          По лестнице спускался звездочет,
          Поникший и подобный мухе сонной,
          И выступавший задом наперед.
          Он каждую ступеньку в свой черед
          Нащупывал ногой... "Мою дворнягу
          Хоть кто-нибудь с дороги уберет? --
          Он бормотал: -- Ведь раздавлю беднягу..."
          "Давно, -- сказал швейцар, -- ваш песик задал тягу".

    XXXVI



          Воспрянул Плудт: "А вот и царский паж!
          Про твой визит рекла моя наука.
          Рычит во гневе повелитель ваш,
          Промешкаешь -- отведаешь бамбука!
          Скорее в путь, и более -- ни звука.

          Спешим!.." И вот астролог и арап,
          Подобно стрелам, пущенным из лука,
          Примчали к царской спальне. В оной раб
          Учуял некий шум, напоминавший храп.

    XXXVII



          Шепнул Эбен: "Какая же таблица
          Вещала -- мол, царя объемлет ярь?"
          Шепнул гадатель: "Да! Владыке снится,
          Что он тебя, ехиднейшая тварь,
          Терзает, как разгневанный дикарь".
          "Срамлю тебя, -- сказал Эбен, -- сполна я!
          Шумит игрушка, созданная встарь --
          Богатая игрушка, заводная:
          Урчит бенгальский тигр, британца уминая".

    XXXVIII



          Эбен толкнул гадателя: "За мной!"
          Они в покой вступили тише теней
          И, хоть сидел властитель к ним спиной,
          Не позабыли преклонить коленей
          И пали ниц, ничтожнейших смиренней:
          Не столь Эбен боялся пауков,
          Не столь Эбен страшился привидений,
          Сколь кесаря, когда, уйдя в альков,
          С игрушки заводной тот свесть не мог зрачков.

    XXXIX



          Не смея покоситься друг на друга,
          Вещун и раб лобзали так и сяк
          Ковер заморский, бывший краше луга --
          Там выткан был цветок любой и злак,
          И мягкий ворс являл предивный зрак...
          Игрушка заводная замолкала.
          Царь Эльфинан десницу сжал в кулак
          И, повелитель старого закала,
          Чернильницу разбил, и три больших бокала.

    XL



          Царь обернулся: "Жалко, недосуг --
          И краткой будет речь моя, и кроткой!
          Глухонемых заставил бы я слуг
          Твоей, Эбен, заняться обработкой --
          О, как любой из них владеет плеткой!
          Проваливай! А ты, халдейский маг,
          Восстань! Желаешь подкрепиться водкой?
          А может быть, в шампанском -- вящий смак?
          Иль херес предпочтешь? А хочешь -- пей коньяк".

    XLI



          "Властитель правоверных! -- рек астролог: --
          Владетель дивных пьянственных хором!
          И выбор прост, и разговор недолог:
          Я предпочту ямайский старый ром".
          "Залейся, -- царь изрек, -- таким добром!"
          И молвил Плудт: "О, с радостью великой!
          Но -- каюсь: в этикете слаб и хром --
          Нельзя ли сдобрить оный ром толикой
          Creme de citron -- дабы не сделаться заикой?"

    XLII



          "Я пью твое здоровье, Плудт! И пью
          За Берту!" -- "Берту? -- рек астролог: -- Браво!
          Но столько Берт!" И царь вздохнул: "Мою
          Алмазом чту, а прочие -- оправа".
          "Но ведь любая, -- Плудт икнул, -- держава
          Бесчисленными Бертами кишит!
          Я знаю Берту Ватсон -- ух, отрава!
          И Берту Пэйдж -- наперсницу Харит;
          И помню Берту Нокс, и видел Берту Смит...

    XLIII



          О Берте, вам любезной, больше вдвое
          Гадатель должен выведать сперва:
          Прозвание скажите родовое".
          И царь ответил: "Перл! Моя глава
          Пред Бертой Перл склоняется! Молва
          Идет о Берте всюду! Есть ли чище
          И краше перлы? Тут мои слова
          Окажутся бессильны, блеклы, нищи...
          Да! -- в Кентербери, Плудт, ищи ее жилище".

    XLIV



          "Ба! -- крикнул маг: -- Она!.. Давным-давно
          Покинул я дитя под чуждым кровом --
          Дитя, что было в полночь рождено,
          В индийских дебрях, где с тигровым ревом
          Сливались вопли матери... В суровом
          Родиться Берте выпало краю --
          Здесь горе вдовам, и лафа коровам!
          Я крошку ясноглазую сию
          Похитил -- и потом подкинул, признаю".

    XLV



          "Не знаю, -- рек монарх, -- гадать не стану,
          Правдивый ты рассказчик, или враль.
          Допей бокал, ступай сюда, к дивану!
          Сочти мой пульс, восчуй мою печаль!
          И, если ты ученый, а не шваль,
          То госпожу в мои доставь чертоги!"
          И молвил Плудт: "Я в жизни лгал едва ль!
          Я вправду тать милейшей недотроги!
          Я истину вещал, а вы чрезмерно строги".

    XLVI



          "Орудуй, Плудт! Иначе головой
          Ответишь, ибо скипетром расквашу
          Башку!" -- "О царь, неужто булавой
          Послужит скипетр? Боже, что за кашу
          Я заварил!.." Но император чашу
          Горчайшую испить успел до дна,
          И был готов к любому ералашу.
          И маг вздохнул: "Где-где живет она?..
          Дозвольте ром залить стаканчиком вина!"


    XLVII



          И длань простер к фламандскому фужеру
          (Владел им прежде адмирал де Витт),
          Кларетом налил -- но не всклянь, а в меру, --
          И осушив, обрел довольный вид,
          И, точно из пучины всплывший кит,
          Вздохнул -- и ровно через пол-минуты
          Напитком тем же был фужер налит
          И выпит. Маг хихикнул: "Фу ты-ну ты!
          Вы щедры, государь, хоть речи ваши круты!

    XLVIII



          -- Не плачьте, князь! -- он крикнул, и сосуд
          Наполнил вновь: -- Не плачь, продолжим пьянку!
          Ужасен пульс твой, но тебя спасут!"
          Ответил царь: "Присядь на оттоманку!
          Рассвет забрезжил -- мыслю, спозаранку
          Орать негоже. Ты бы чем-нибудь
          Закусывал, дружок... Возьми-ка склянку
          С водою розовой, и хоть чуть-чуть
          Чело мне освежи, и страждущую грудь!

    XLIX



          -- Кроханна! Тьфу!" -- завыл он. "Лишь о Берте, --
          Ответил маг, -- раздумывай, дурак!
          Поверь... Ох, государь, винюсь! Поверьте:
          Удавкой вам вовек не станет брак!
          Кроханна? Фи! Кривляка средь ломак!
          А Берта... -- И пошарил он в кармане: --
          А Берта -- самый цвет, и самый смак!"
          И, с ловкостью, присущей обезьяне,
          Расшитый плат явил, припрятанный заране.

    L



          "Вот! Летней ночью вышила сама
          Себе обнову Берта Перл когда-то!"
          И царь, лишаясь царского ума,
          Вцепился в ткань расправленного плата
          И плакал, точно лютая утрата
          Его постигла... И являла ткань
          Цветы в лучах восхода иль заката,
          Луну являла, тигра, кобру, лань:
          Обычен был платок -- затейливая дрянь.

    LI



          Монарх его разглядывал, доколе
          Не прояснился августейший взор:
          "Как учат рукоделью нынче в школе!"
          И вдруг -- девиз увидел царь в упор:
          Отыди прочь, Эрот, презренный вор!'
          Царь пошатнулся -- пошатнешься, если
          Такое зришь надеждам вперекор!
          "Эй! -- маг воскликнул: -- Отдохните в кресле!
          Надежды не мертвы -- наоборот, воскресли!

    LII



          -- "Отыди прочь"? Толкуй: "спеши сюда!.."
          Но к делу. Ни за что на свете фею
          Не наречете вы женой? О да,
          Разумно. Ибо как же я посмею
          Перечить вам? Свою подставить шею?
          В особе царской обрести врага?
          Вы мне башку снесете, как злодею --
          Ведь царская расправа не долга!
          А мне башка моя, поверьте, дорога!

    LIII



          -- Да, впрочем, и противно этикету,
          Когда желания смиряет князь,
          К любви своей влекущийся предмету!
          Лишь смерды смирны, ибо смерды -- мразь!
          Скажу по размышленьи, не страшась:
          Я удавил бы всякого прохвоста,
          Что князя упрекнет за эту связь --
          Ведь невеличка Берта -- фея просто:
          Изящна, и худа, и крохотного роста".

    LIV



          "Который час, гадатель?" -- "Скоро пять, --
          Гадатель молвил. -- Уж запела птица,
          Товаркам говоря: довольно спать!
          Вам на чело рассветный луч ложится.
          Задуть ли свечи?" -- "Да! Но где ж юница?
          Лети за ней, а не витийствуй тут!"
          "Нет, -- маг изрек, -- любовницей разжиться
          Отправитесь вы сами -- ведь не чтут
          К любимой деве путь за непосильный труд!"

    LV



          "Я сам?" -- "О да! Ведь числитесь героем!
          А чтобы деву не объяла жуть,
          Поскольку в поднебесье взмыть обоим
          Придется вам, и долгий править путь,
          Заставим Берту славно прикорнуть --
          И визг не повредит монаршей прыти.
          Но действуйте немедля -- в этом суть".
          "Немедля?" -- "Да. Достигнуть, извините,
          Вам Кента след, пока светило не в зените".

    LVI



          И прояснилось царское чело!
          И молвил маг: "Моя награда -- чарка!..
          Двадцать четвертое у нас число,
          Апрель... Грядет канун Святого Марка...
          И коль такого алчете подарка --
          Сию минуту прогоните лень!
          Барашек мой, вас ожидает ярка!
          Поверьте, сей глагол -- не дребедень:
          Похитить Берту вы лишь в этот властны день!"

    LVII



          И брови снежно-белые насупил
          Великий маг, всеведущий старик,
          И очи воспылали, точно жупел,
          И посуровел добродушный лик;
          Десница вознеслась -- и через миг,
          Нырнувши в плащ, нашарила меж складок
          Волшебнейшую из волшебных книг --
          Влияла книга на миропорядок,
          И были в ней ключи ко множеству загадок.

    LVIII



          "Возьмите книгу... Царь, да вы же трус!
          Не бойтесь, прикоснитесь к переплету!
          Сей пухлый том -- весьма изрядный груз,
          Но не помеха вашему полету;
          А Берту в безмятежную дремоту
          Повергнет он: сей том, сей амулет
          Навеет спячку даже бегемоту!
          Закутайте девицу в теплый плед --
          И умыкайте. Вам преграды в небе нет!

    LIX



          "А заклинать придется?" -- "Нет, не надо.
          Лишь положите книгу на постель,
          В которой спит подкинутое чадо --
          И все тут". -- "О, заветнейшая цель! --
          Воскликнул царь: -- За тридевять земель
          Спешу, и возвращусь без проволочки!
          Ты станешь пить, как не пивал досель:
          Не из бутылки жалкой, но из бочки!
          А хочешь мужем быть Кроханны, ханской дочки?"

    LX



          И молвил маг: "Благодарю за честь...
          Ах, да! Начнутся пересуды, споры:
          "Где государь?" И разнесется весть:
          У царства -- ни надежи, ни опоры!
          Но я скажу, что вы изрядно хворы:
          К царю нельзя, владыку бьет озноб!
          А коль жрецы -- проныры да притворы --
          Елеем ваш решат помазать лоб,
          Отвечу: торопить царя негоже в гроб".

    LXI



          "Пора! Пора! Открой окно, гадатель!"
          "Ого! -- воскликнул маг, открыв окно:
          Стадами нынче бродит обыватель
          В такую рань!" -- " Увы, немудрено, --
          Заметил царь: -- Ты падок на вино,
          А чучела сии весьма охочи
          До зрелищ: недоспали, смерды -- но
          Кроханну ждут, горе возводят очи...
          Найдется им, о чем судачить ближе к ночи!"

    LXII



          И хмыкнул Плудт: "Ого! Они орут!
          Ага! Послы вернулись! Прилетели!
          Сколь утро ясно, сколь несметен люд!
          Сколь облачные блещут цитадели!..
          К лесной опушке, где чернеют ели,
          Снижается бесчисленный кортеж,
          Кружась и вихрясь... Эдакой метели
          В апреле мы не видывали прежь!
          Сколь нынче воздух чист и несказанно свеж!"

    LXIII



          "Отлично, Плудт! Кортеж подобен вьюге...
          А эти "сколь"! Ну, право, ты поэт!"
          "О государь, прочтите на досуге
          Мои безделки! С юношеских лет
          Служил я Фебу, Музам дал обет!
          Не смейтесь! Труд нелегок и долгонек!
          Подите, сочините хоть куплет!"
          Царь отмахнулся, взлез на подоконник:
          Стихов не сочинял, -- но зрелищ был поклонник.

    LXIV



          Народ ликует. И наперебой
          Все колокольни город полнят звоном;
          Гремят оркестры, с пушечной пальбой,
          Что горожанам не грозит уроном,
          Соперничая; флагам и знаменам
          Привольно полоскаться на ветру.
          Близ Эльфинана сядет в зале тронном
          Кроханна! -- и в столице ввечеру
          Вина получит всяк по целому ведру!

    LXV



          Кортеж кружился над жемчужной башней,
          Сверкая в свете ласковой зари.
          Наипервейшим, с важностью всегдашней,
          Летел Хиндей, за ним летели три
          Пажа, вослед пажам -- секретари,
          Затем -- не забывать о протоколе! --
          Затем рабы, верзилы-дикари,
          Несли усердно -- хоть и поневоле --
          Герб гималлойский: мышь на серебристом поле.

    LXVI



          Затем летела знать; за знатью -- рать,
          Крылатые бойцы в надежных латах;
          За ратью -- рой рабов, тащивших кладь
          (О, сколько силы в неграх и мулатах!);
          Затем двенадцать лекарей в халатах
          Парчовых... И блистая, как звезда,
          Витала в сонме спутников крылатых
          Царевна -- и уж как была горда,
          Что служит ей одной столь славная орда!

    LXVII



          Кто равнодушен к эдакому блеску?
          Царевна засмеялась, глядя вниз...
          Царь застонал, задернул занавеску:
          "Мерзейшая из пакостных актрис!
          Лечу! Лечу! Кривляку ждет сюрприз!
          Какая тварь! Ужимка за ужимкой!
          Снабди сию секунду, старый лис,
          Меня волшебной шапкой-невидимкой --
          Иначе мой побег окончится поимкой!"

    LXVIII



          Вооружась волшебным колпаком,
          И том волшебный крепко взяв под мышку,
          Царь Эльфинан прищелкнул языком,
          И стал похож на дерзкого мальчишку.
          "Прощай, Кроханна! Право, просишь лишку!
          Прощай, прощай! И ежели навек --
          Навек прощай!" И Плудт увидел вспышку --
          Он даже не успел захлопнуть век:
          Царь Эльфинан исчез, едва "прощай" изрек.

    LXIX



          "Ого! -- воскликнул маг: -- Свершилось чудо!
          И впрямь лететь решился, идиот!
          Ну что же, выпивкой займусь покуда --
          Хоть после мне Хиндей башку свернет".
          Маг осмотрелся, как шкодливый кот:
          "О, сколь же здесь алмазов и рубинов!
          Да мне ли восседать, разинув рот,
          И ничего из ларчиков не вынув?
          Есть вещи поценней бутылок и графинов!"

    LXX



          -- Царю -- наука: не пускайся в блуд!.."
          Гласят иные летописи, будто
          Сие сказав, умолк навеки Плудт.
          Мол, прогуляться потянуло Плудта,
          И Плудт, на посошок напившись люто,
          По лестнице сходил, творя зигзаг.
          Стопа же лишь одна была обута,
          И, сделав роковой неверный шаг,
          Свалился вниз, и враз убился насмерть маг.

    LXXI



          Но летописи лживые нередки!
          И живо эту опровергнут чушь
          Хиндеевы записки и заметки.
          Хиндею должно верить -- честный муж,
          Изящно повествующий к тому ж --
          Хотя витиевато. В стих певучий
          Не втиснешь эту прозу, коль не дюж!
          Вперед, Пегас, летим искать созвучий:
          Здесь отличиться нам отменный вышел случай!

    LXXII



          Дневник Хиндея -- истины врата.
          Читаем... "Полночь. -- Мгла. Тридцать шестая
          Под нами промелькнула широта,
          И курсом на Тибет промчала стая
          Скворцов. -- На крылья нам легла густая
          Примерно в четверть первого роса. --
          Укрыл царевну мехом горностая:
          Озябнув, эта девица-краса
          Рычала погрозней рассерженного пса.

    LXXIII



          Час без пяти. -- Из новенькой двустволки
          Дуплетом сбил ночного мотылька. --
          Изжарил: есть хотели все, как волки;
          Царевна же не съела ни куска.
          И пусть не ест, печаль невелика. --
          Недобрый знак: навстречу мчится филин!
          Пишу и вкось, и вкривь -- дрожит рука...
          Я, не лишенный мозговых извилин,
          Предвижу: будет брак несчастьями обилен!

    LXXIV



          До трех часов пересекали мы
          Пространство над песками Черной Гоби. --
          Вдали вздымался, под покровом тьмы,
          Вулкан великий, изрыгавший в злобе
          Огонь и лаву, скрытые в утробе. --
          Клубился дым, стоял несносный смрад,
          Как будто в мерзкой городской трущобе. --
          Сменили курс: не воздух -- сущий яд,
          И раскаленных глыб весьма опасен град.

    LXXV



          Примерно в три часа метеоритом
          Накрыло наш обоз. -- Какой удар!
          Жалею о сервизе, вдрызг разбитом
          (Еще погибли паж и кашевар). --
          Царевне обожгло подол -- кошмар!
          Она визжала: "Ух, головотяпы!" --
          И обещала уйму лютых кар.
          Да, не хотел бы ей попасться в лапы...
          О ужас! Нетопырь моей коснулся шляпы!

    LXXVI



          Три двадцать и четырнадцать секунд. --
          Большой пожар на западной равнине:
          Пылает город. -- Битва или бунт? --
          Ах, это город Балх! Боюсь, отныне
          Конец его богатствам и гордыне... --
          Близ нас парит чудовищный грифон!
          Удвоил стражу: дам отпор скотине! --
          Отставить. Пронесло. Убрался вон.
          Летим не без помех, но все же без препон.

    LXXVII



          Три тридцать. -- Отдохнуть велит рассудок.
          Пятиминутный сделали привал
          На облаке. -- Внизу, под звуки дудок
          И бубнов, шел пикник, иль карнавал:
          Облюбовав обширнейший прогал
          Меж древних кедров, буйные оравы
          Отплясывали. Кто не танцевал --
          Другие находил себе забавы,
          А кое-кто и спать ложился прямо в травы.

    LXXVIII



          Убил гуляку, обронив брегет
          (Хорошие часы, ей-Богу, жалко!) --
          Два золотых тотчас метнул вослед,
          В уплату за услуги катафалка. --
          По мопсу ханской дочки плачет палка:
          Ворчал в ответ на мой игривый свист! --
          Царевна, как заправская гадалка,
          Тасует карты: назревает вист. --
          Сыграли. Говорит, я на руку нечист.

    LXXIX



          И в шахматной игре свою сноровку
          Царевна показала после карт.
          Под шахом совершая рокировку,
          Вошла в неподражаемый азарт
          И зарычала, точно леопард. --
          Четыре с чем-то. -- Ранняя пичуга
          Поет. -- Прислуга дремлет у бомбард. --
          Царевна спит. -- Царю придется туго:
          Во сне зовет она возлюбленного Гуго.

    LXXX



          Ох! Маховое выпало перо
          Из левого крыла! Ужель дряхлею?
          Да нет же! Чует, чувствует нутро:
          Я полон сил! Ведь я себя лелею
          Как цветовод -- любимую лилею! --
          Примерно пять. Зарей горит восток. --
          Примерно в шесть увидели Пантею. --
          Велю снижаться за витком виток,
          Чтоб нами весь народ полюбоваться мог.

    LXXXI



          По нисходящей прянули спирали. --
          Какие толпы! Сколько суеты! --
          Мещане в высь восторженно взирали,
          Как солнце увидавшие цветы. --
          Велел парить, убавить быстроты. --
          Бутоны, первоцветы луговые
          Несметно, как осенние листы,
          Повсюду сыпались на мостовые. --
          И ликовал народ, вытягивая выи.

    LXXXII



          А дальше, мнилось, лицами зевак
          И улицы и площади мостили!
          Над каждой кровлей полоскался флаг,
          И стягами украсили все шпили:
          Старались, не ленились, простофили!..
          По городу катился громкий гул,
          И чудилось, бушует море, или
          Большое стадо буйволов спугнул
          Охотник (сей пассаж -- народу не в похул).

    LXXXIII



          "Ура невесте царской! Честь и слава!" --
          Разнесся рев. Невеста же в ответ
          Раскланялась налево и направо,
          Меча пригоршни золотых монет --
          Не медяков, как утверждали, нет!
          Я не иду к царевне в адвокаты,
          Но клевета сия -- постыдный бред!
          О, сколь неблагодарны скорохваты,
          Спешившие ловить цехины и дукаты!

    LXXXIV



          Но все же всяк ревел, как добрый слон:
          "Кроханна, славься!" И под эти клики
          Мы низлетели наземь близ колонн
          Имперской знаменитой Базилики.
          На караул гвардейцы взяли пики,
          Вельможи низко поклонились нам
          И подняли приветливые лики.
          Вступаем во дворец... О стыд и срам!
          Какой хаос! Какой нежданный тарарам!

    LXXXV



          Замест монарха и монаршей свиты
          За широко раскрытыми дверьми
          Крикливые столпились троглодиты,
          С несмысленными схожие зверьми --
          Вернее, эльфы, пьяные вельми.
          Шваль: судомойки, вице-судомойки,
          Лакеи -- эту дрянь поди уйми,
          Когда у них разгар лихой попойки!
          И все до одного трещали, словно сойки.

    LXXXVI



          Потом узрел коронного судью
          На четвереньках: полагаю, эля
          Несчастный выпил целую бадью;
          Градоначальник, ставший жертвой хмеля,
          Вовсю бранился, кулаками целя
          Соседу в ухо, или же в висок;
          Стряпухи же лобзали менестреля.
          Кто мог шагать -- шагал наискосок,
          И от паденья был подчас на волосок.

    LXXXVII



          Поэт придворный вскачь по вестибюлю
          Примчал к царевне, оседлав шута,
          И проталаму спел, а после -- дулю
          Явил... И вся лихая сволота
          Заржала! В гневе я отверз уста:
          "Где государь? Ответствуйте!" Куда там...
          Царевну одолела дурнота.
          Я крикнул, дал приказ войти солдатам.
          И кинулся царя искать по всем палатам.

    LXXXVIII



          И тут новейший царский блюдолиз
          Навстречу мне шагнул, давясь от смеха:
          Напившийся до положенья риз
          Гадатель Плудт..."
          Немалая утеха!
          Маг не разбил, что скорлупу ореха,
          Себе главу! Меж персонажей враз
          Возникла бы досадная прореха --
          Но летописец утешает нас:
          В живых остался маг, меж магами -- алмаз.

    LXXXIX



          И, как сановник, облеченный властью,
          Плудт повелительно прервал дебош...
          <...>

          Перевел Сергей Александровский


    * ГИПЕРИОН. ОТРЫВОК *



    КНИГА I



          Сойдя в глубокий, мглистый, гиблый дол,
          Где свежестью не веет поутру,
          Где полдней жарких нет, и звезд ночных,
          Воссел недвижной глыбой древний Крон,
          Безгласнее обставшей тишины;
          За лесом лес навис над головой --
          За тучей туча, мнилось. Воздух был
          Безжизненней, чем в летний зной, когда
          Чуть-чуть колеблются метелки трав,
          Но палый лист покоится, где пал.
          Ручей неслышный мимо тек, журчать
          Не смея, ибо скорбный падший бог
          Был рядом -- и Наяда в камышах
          Держала хладный перст у сжатых уст.

          В сыром песке следы огромных стоп
          Туда лишь и тянулись, где застыл
          Седой Титан. И на песке сыром
          Покоилась, недвижна, нежива,
          Десная длань, утратившая скипетр.
          Сомкнувши вежды, к матери-Земле
          Поник челом, просил подмоги сын.

          Казалось, он уснул навек. И вдруг
          Чужая пясть на мощное плечо
          Легла; но прежде отдан был поклон
          Тому, кто стыл недвижен, глух, незряч.
          Се бысть Богиня древних, первых дней;
          И рослой амазонке близ нее --
          Глядеть бы крохой; карликом глядеть
          Ахиллу; Иксиона колесо
          Остановила бы она перстом.
          Не столь великий лик являет сфинкс,
          Возлегший во дворце на пьедестал --
          Мемфисский сфинкс, наставник мудрецов.
          О! лик Богини мог бы изумлять
          Красою, да красу печаль затмила --
          Печаль, прекрасней, чем сама Краса.
          И чуткий страх в огромных был очах:
          Как будто беды шли -- за строем строй,
          Как будто лишь передовой разъезд
          Метнул стрелу, а грозный арьергард
          Погибельные громы снаряжал.
          Одну прижавши длань к своей груди,
          Туда, где сердце смертных бьется -- точно
          Бессмертной быв, испытывала боль,
          Богиня выю Крона обвила
          Другой рукой и, стан опять согнув,
          Титану в ухо молвила слова --
          Трубой органной грянул горний глас --
          Печальные слова, что наш язык
          Способен так воспроизвесть (о сколь
          Бедней он, чем былая молвь богов!):
          "О Крон, очнись... Но, бедный, старый Царь --
          Зачем? Никак, увы, не ободрю;
          Не изреку: "Почто же опочил?"
          Ты от небес отторжен, а земля
          Низринутых богов не признает,
          И славный, многошумный океан
          Тебя отверг; и в воздухе седой
          И ветхий бог не властелин отнюдь.
          И твой же гром, невольник вражьих рук,
          Обрушился на прежний твой чертог;
          Дотла твоей же молнией сожжет --
          Наш мир сожжет! -- неловкий супостат.
          Безвременье! Мгновенья -- точно годы!
          Чудовищная правда, что ни миг,
          Вспухает, нагнетает нашу скорбь,
          Дабы неверье не смогло вздохнуть.
          Почий, о Крон, и далее! Вотще
          Тревожу твой пустынный тяжкий сон,
          И втуне ты бы очи разомкнул!
          Почий, а я восплачу, павши ниц".

          Июльской ночью заворожены,
          Зеленые старейшины лесов --
          Маститые дубы, при свете звезд
          Недвижно дремлют, спят, не шевелясь --
          А ветер лишь единожды плеснет,
          И до зари уляжется опять.
          И, что случайный ветер, эта речь
          Утихла. И Богиня, возрыдав,
          Сырую почву тронула челом,
          Дабы волос рассыпавшихся шелк
          Сокрыл стопы Титану, и согрел.
          Луна успела за ночь миновать
          Неторопливо все четыре фазы,
          А эти двое стыли близ ручья,
          Незыблемые, словно валуны --
          Безгласный Бог, склонившийся к земле,
          Простертая Богиня, вся в слезах --
          Покуда Крон, опомнясь, не подъял
          Угрюмый взор на чуждый, жуткий край,
          На сумрак и печаль окрестных мест --
          И не узрел Богиню... Крон отверз
          Косневшие уста -- и, точно лист
          Осиновый, дрожала борода:
          "Супруг тебе -- златой Гиперион,
          О Тейя, о нежнейшая жена...
          Отверзни взор и возопи: увы!
          Отверзни взор и молви: сей изгой --
          Ужели Крон? Скажи, ужели впрямь
          Сей голос -- мой? Чело сие -- ужель
          Мое? Мое, навек лишенное венца?
          Ужели это Крон? О, чья же власть
          Меня повергла, молви, чья же мощь?
          О, кто растил ее, и наущал?
          Ведь я стальной рукой давил Судьбу!
          Но я сражен, я сгублен, погребен,
          И отрешен от боголепых дел:
          Не правлю обращением светил,
          Не усмиряю ветры и моря,
          Не пригреваю злаки тучных нив --
          О, как же божью сердцу изливать
          Безмерную любовь? Невесть куда
          Мое пропало сердце -- и невесть
          Куда пропал я сам, былой Титан:
          Престол утратив, где-то я исчез
          Меж ним и долом этим... Тейя, Тейя!
          Открой зеницы, огляди миры --
          Миры сиянья звездного, и мглы;
          Миры, что жизнедатны, иль мертвы;
          Миры Небес, и преисподних бездн.
          О Тейя, Тейя! Разве не видать
          Иль образ некий, иль хотя бы тень
          Защитника, стремящегося к нам
          На крыльях, либо колеснице? Да!
          О да! Я верю: Крону -- быть Царем.
          О да! Всенепременно победим
          Богов мятежных -- верю! Трубный зык
          Восславит нас, и грянет мирный гимн
          В заоблачных чертогах золотых --
          Сольется пенье с перебором струн
          Серебряным. И сколько новых благ
          Создам на диво дщерям и сынам
          Небесным! А затем... Затем велю...
          О Тейя, Тейя, Тейя! Где же Крон?.."

          И Крон восстал во весь огромный рост,
          Ломая руки, пястью пясть круша.
          Всклокоченную гриву хладный пот
          Влажнил -- и взор померк, и глас умолк,
          И слух замкнулся -- плачь, о Тейя, плачь!
          Но вскоре Крон возмог отверзнуть вновь
          Уста: "О, я ли, я ли -- не творец?
          Не созидатель? Я ли не создам
          Иного мира, и другой вселенной,
          Чтоб нынешним -- конец настал навек?
          О Хаос новый! Где ты?" -- Сей глагол
          Достиг Олимпа, и объяла дрожь
          Троих богов мятежных. Тейя же
          Восстала враз, надежду обретя,
          И быстро, но смиренно призвала:

          "Спеши утешить весь наш падший род,
          О Крон! Даруй отвагу остальным!
          Я знаю путь, ведущий в их приют!"
          И смолкла, взором заклиная: в путь!
          Попятилась немного. Крон за ней
          Шагнул -- и Тейя, вмиг поворотясь,
          Вожатой стала. Древние стволы
          Пред ними расступались, как трава.

          Меж тем во мрачных безднах реки слез
          Лились. Таких скорбей, подобных мук
          Не выразить ни речью, ни пером!
          Титаны -- связни, или беглецы, --
          Стенали в лютой боли: "Крон, спаси!"
          Но к ним не долетал ответный глас.
          Из древних великанов лишь один
          Еще не пал, и властвовал еще --
          Гиперион. И шаровидный огнь
          Ему служил престолом -- Богу Солнца.
          Но чуял Бог: беда недалека.
          Он знамений страшился -- не примет,
          Которых столь боится смертный люд:
          Не песий вой, и не вороний грай,
          Не уханье полнощное совы,
          Не родственник, ступивший на порог,
          Когда раздался погребальный звон --
          А знамения навевали страх
          Гипериону. Весь его дворец,
          От золотых пирамидальных веж
          До бронзовых укромных галерей,
          Кровавым жаром тлел -- и всяк покой,
          И всяк чертог соделался багров.
          Оконные завесы, тучи тож --
          Гремели. Исполинские орлы,
          Нигде никем не виданные прежь,
          Витали. Ржанье пламенных коней,
          Нигде никем не слыханное прежь,
          Раскатывалось. А кадильный дым,
          До Бога достигавший с алтарей,
          Что на священных ставятся холмах,
          Смердел каленой медью и свинцом
          Расплавленным... Когда на сонный запад
          Бог нисходил усталый, отсияв, --
          Не отдыхать ложился великан,
          И не дремал, внимая пенью флейт,
          Но мерил до утра, за шагом шаг,
          Длину и ширину своих палат.
          А в дальних закоулках и углах
          Теснились оробелые рабы
          Крылатые -- так толпы горожан,
          Бежавши в степь, сиротствуют, пока
          Землетрясенье зыблет их дома.
          И вот, когда влачился Крон вослед
          За Тейей сквозь неведомую дебрь,
          Гиперион прощальные лучи
          Метнул, и скрылся, низойдя на запад.
          Дворцовую пред ним отверзли дверь
          Бесшумно, как всегда -- и лишь Зефир
          Поднес к устам покорную свирель,
          Мелодию рождая наугад.
          Подобно розы алой лепесткам,
          Благоуханным, радующим взор,
          Открылись дивно створы, чтобы мог
          Уставший за день Бог домой войти.

          И Бог вошел -- как воплощенный гнев!
          И риза развевалась, точно ветр
          Ее трепал -- она, раскалена,
          Ревела, что земной кузнечный горн --
          И дрогнул всяк. А Бог шагал вперед,
          Минуя череду гигантских зал,
          И семицветных арок череду,
          И череду сияющих столпов,
          Покуда не ступил под главный свод.
          И там остановился. И, ярясь,
          Претяжко топнул. Громовой удар
          Сотряс обитель Бога -- от основ
          До кровель. И еще не стихло эхо --
          А Бог, подобно смертному, вскричал:
          "О ужасы -- во сне и наяву!
          О чудища! О кровоядный сонм!
          О упыри в сырой, холодной тьме!
          О нежить черных, ледяных озер!
          Почто почуял вас? Узрел почто?
          Почто бессмертный бог настоль смятен,
          Завидя грозные зеницы зла?
          Низвержен Крон -- ужели пробил час
          И мой? Ужели сей покину кров --
          Родную гавань, славы колыбель
          Моей, обитель света и тепла,
          Чистейший храм хрустально-золотой, --
          Мое владенье? Пусты, холодны
          Сии чертоги станут без меня.
          Не роскошь, не величие, не блеск
          Провижу: мрак провижу -- смерть и мрак.
          О, даже в мой приют, мое гнездо,
          Пришли виденья Тартара, дабы
          Глумиться и вещать погибель... Нет!
          Землей клянусь, и хлябью всех пучин:
          За рубежи пылающих высот
          Неотвратимо протяну десницу --
          И дрогнет самозванец юный, Зевс,
          И Крон опять воссядет на престол!"
          Он рек -- и смолк. Но полнили гортань
          Угрозы, хриплый порождая рык...
          В театре пуще грянут свист и гул,
          Коль тишины потребует актер;
          Прикрикнул Бог -- а Призраков орда
          Взглумилась гаже втрое, и гнусней.
          И над зеркальным полом плыл туман,
          И мнилось, пол преображался в топь.
          И боль неслыханная проползла
          По телу Бога -- мнилось, лютый змий,
          Проникший сквозь подошвы ног, достиг
          До темени, под коим свился в клуб --
          И сгинул... Тотчас ринулся к вратам
          Восточным Бог, и там, за целых шесть
          Часов до часа утренней зари,
          Дохнул на створы -- и, со створов прочь
          Туман тяжелый свеяв, широко
          Врата над океаном распахнул.
          И шаровидный огнь парил, готов
          Дневного бога по небу нести;
          Вращался, облеченный мглою туч --
          Точнее, полускрытый: свет не гас,
          Не прятался бесследно -- там и сям
          Высверкивали очертанья сфер,
          Колюров, дуг и пламенных кругов;
          И молнии глубокий слал надир
          К зениту -- иероглифы чертил;
          И всякий жрец, и всякий звездочет
          Во время оно знал их тайный смысл,
          Разгаданный за сотни долгих лет --
          И позабытый ныне: мы найдем
          Лишь на стенах египетских руин
          Такие письмена... И было два
          Крыла у шара -- пламенных крыла;
          И при явленье Божества они
          Приподнялись, готовя первый взмах,
          И за пером расправили перо,
          Отряхивая мглу -- но самый шар
          Таился в ней, приказа ждал. Приказ
          Тотчас бы отдал Бог, и день зажег,
          И спасся бегством -- бегством в небеса...
          Увы! Теченье суток торопить
          Никто не властен -- даже божество.
          И не зарделось утро: пресеклись
          Рассветные приготовленья враз.
          И пламенели крылья-близнецы
          Вотще; вотще зияли широко
          Восточные врата ночной порой.
          Титан, который некогда был горд,
          Неукротим -- согнул невольно выю
          Под гнетом черных, тягостных годин.
          И на угрюмой облачной гряде --
          Меже, разъединявшей день и ночь, --
          Простерся Бог, померк и простенал.
          И свод небесный тысячами звезд
          Глядел на Бога скорбно -- и Уран
          Глаголал из космических глубин,
          Торжественно и тихо молвив так:
          "О сын мой! Сын пресветлый! Ты зачат
          Землей от Неба древле, Чадо Тайн,
          Что непостижны для самих же сил,
          Тебя творивших! Огненный восторг,
          Всемощный пыл, всевластную любовь --
          Отколь, и кто нам это ниспослал?
          А нашей страсти зримые плоды --
          Божественные символы, во плоть
          Облекшие невидимую жизнь --
          Бессмертную, и сущую везде.
          И в мире новом ты -- светлее всех,
          Всех остальных собратьев и Богинь!
          Борьба меж вами нынче, и мятеж:
          Отцу враждебен сын. Я видел: пал
          Мой первенец, развенчанный отец,
          Меня -- меня! -- моливший: "защити!"
          Но был неотразим сыновний гром,
          И я в туманы спрятал бледный лик...
          Свою погибель чуешь? Неспроста,
          Коль Боги не походят на Богов!
          Я создал вас божественными встарь:
          Суровы, строги, безмятежны, вы
          Миропорядок божеский блюли.
          А ныне стали страх, томленье, гнев,
          И лютость вам присущи наравне
          Со смертными, чинящими раздор
          В юдоли бренной... Сын мой, это знак --
          Прискорбный знак паденья и конца!
          Но не сдавайся! Ты могуч и смел,
          Ты -- горний странник, несомненный Бог!
          О, дай отпор годинам тяжким, полн
          Эфирной мощи! Я же -- только голос,
          Безликий, точно ветер и прилив --
          Как ветер и прилив, сыны стихий.
          Но ты -- иной. А посему -- спеши
          Опередить беду. Хватай стрелу,
          Покуда лучник целится! Стремись
          На землю: Крон спасения взалкал!
          А я крылатый огнь оберегу
          И буду небесам опекуном".
          Вселенский шепот слыша, исполин
          Восстал тотчас, и поднял к сонму звезд
          Свой лик, раскрывши веки широко.
          Уран умолк. Но, веки широко
          Раскрывши, все глядел на сонмы звезд
          Гиперион... А после, как ловец
          Жемчужин, прыгающий с борта в хлябь,
          Склонился Бог -- и с кромки межевых
          Свинцовых туч беззвучно канул в ночь.

    КНИГА II



          В один и тот же быстрокрылый миг
          Низринулся Гиперион стремглав,
          А Крон и Тейя край узрели, где
          Рыдала Рея, и Титаны стон
          Вздымали. Слезы падали во мглу,
          Стенанья глохли: яро грохотал
          Незримый водопад, и горных рек
          Незримых раздавался грозный рев --
          И стонущий не слышал сам себя.
          Скала скалу теснила, всяк утес
          К соседнему склонялся, точно зубр,
          Челом к челу встречающий врага:
          Они смыкались в каменную сень,
          Изгоям дав угрюмейший затин.
          Сидевшему -- престолом был гранит,

          Лежавшему -- постелью был базальт,
          Иль сланец... И не все тут собрались:
          Иной был в узах, странствовал иной.
          Терзались Кой, и Гиг, и Бриарей,
          Порфирион, и Скорбий, и Тифон,
          И много прочих, грозных силой мышц, --
          Терзались там, где каждый тяжек вздох,
          И стиснутых зубов не разожмешь,
          И ни один сустав согнуть нельзя --
          Настоль вязка мрачнейшая среда,
          Облекшая страдальцев -- лишь сердца
          Трепещут и колотятся, гоня
          Из жилы в жилу судорожно кровь...
          Скиталась бесприютно Мнемозина,
          Блуждала Фойба от луны вдали:
          Бродяжить были многие вольны --
          Но большинству пришлось ютиться здесь.
          Застыли там и сям громады тел --
          Не столь печально хмурое кольцо
          Камней священных, древних кельтских глыб --
          На пустоши, когда вечерний дождь
          Заморосит в унылом ноябре,
          Заброшенное капище кропя.
          Но все крепились: ни глагол, ни жест,
          Ни взгляд не выдавал ничьей тоски.
          Давно и втуне ярость исчерпал
          Поникший Крий, в осколки раздробив
          Булатной палицей ребро скалы.
          Но шею змия стискивал Япет
          В огромном кулаке, -- а змий давно
          И жало вывалил и, словно плеть,
          Обвис, казненный -- ибо не дерзнул
          Зевесу ядом в очи плюнуть гад.
          И распростерся подбородком вверх
          Страдалец Котт, а теменем -- в кремень
          Уперся и, раскрыв беззвучно рот,
          Вращал глазами страшно. Близ него
          Стояла та, кого гигантский Каф
          Зачал, и в лютых муках матерь Гея
          Рожала -- ибо Азия крупней
          Всех остальных рожденных Геей чад.
          И мысль о достославных временах
          Грядущих просветляла скорбный лик:
          В поречьях Окса или Ганга храм
          За храмом рисовала ей мечта,
          И острова, и купы щедрых пальм...
          И Титаниде скипетром служил
          Индийского слона огромный клык.
          Над ней, облокотившись об уступ,
          На коем он свалился, Энкелад
          Лежал: когда-то смирный, словно вол,
          Пасущийся средь заливных лугов --
          А ныне злобный, точно лев иль тигр.
          И, месть лелея, мысленно теперь
          Метал он горы во второй войне,
          Грядущей -- и с Олимпа Божества
          Бежали в обликах зверей и птиц.
          Здесь Атлас был; и Форкий, что Горгон
          Зачал; и были Океан с Тефидой,
          У коей на груди рыдала дщерь
          Климена, распустившая власы.
          Фемида же упала подле ног
          Закутанной, что горная сосна,
          В холодные, сырые облака,
          Неузнаваемой царицы Опс.
          Но здесь прервется перечень имен:
          Коль Муза возжелает воспарить --
          Задержишь ли? А Музе время петь
          О Кроне с Тейей, что сюда взошли
          От горших бездн по скользкой и крутой
          Тропе... Возникли две главы сперва
          За гранью скал, потом тела -- и вот
          Осталось восхожденье позади.
          И к логову изгоев Тейя длань
          Беспомощно простерла -- трепеща,
          Украдкой созерцая Кронов лик.
          Пытался богом оставаться Бог:
          Отринуть гнев, томление, печаль,
          Тоску, надежду, ярость, и алчбу
          К отмщению, и -- паче прочих чувств --
          Уныние... Вотще! Бесстрастный Рок
          Его седины мертвою водой
          Уж окропил, и сопричислил к смертным.
          Застыла Тейя в страхе... И сыскал
          Несчастный сам дальнейшую стезю.

          Больнее сердцу от земных потерь,
          Душе тоскливей от мирских утрат,
          Коль видишь злополучную семью,
          Где беды столь же тяжкие стряслись.
          И Крон, войдя к изгоям, обомлел
          И сник бы, но взглянуть успел в глаза
          Тому, кто был могуч, и Крона чтил --
          Титану Энкеладу. И воспрял,
          Одушевился Крон -- и грянул клич:
          "Глядите, вот ваш Бог!" И грянул стон
          В ответ, и скорбный вой, и жалкий вопль --
          Но всяк склонился, Крона восхвалив.
          Развеяв сумрак облачных завес,
          Глядела Опс, отчаянно бледна,

          С мольбой в запавших, выцветших очах.
          Когда взревет Зима, дремучий бор
          Шумит -- подобный же возникнет шум
          Среди бессмертных, если, перст воздев,
          Глаголать Бог намерится -- изречь
          Неизрекомое, и каждый звук
          Заставить загреметь и заиграть.
          Утихнет буря -- и дремучий бор
          Уснет, и более ни шум, ни шорох
          Не раздадутся. Но затих едва
          Средь падших гул -- и тотчас, как орган,
          Что, хору дав умолкнуть, вдруг аккорд
          Рождает серебром басовых труб,
          Державный Крон безмолвие прервал.
          Прервал -- и рек: "Ни сердце, мой судья
          Пристрастный, не способно разъяснить,
          За что нам нынче выпало сие, --
          Ни первобытный духовластный миф,
          Изложенный в стариннейшей из книг,
          Которую хранитель звезд, Уран,
          У темных берегов, из темных волн,
          С незнаемого дна сумел извлечь, --
          Нам, из безвидных спасена зыбей,
          Незыблемый гласит она закон!
          Ни миф, ни знак, ни вещая борьба
          Стихий -- земли, воды, ветров, огня, --
          Когда они воюют меж собой,
          Вдвоем, втроем, а то и вчетвером
          Затеяв распрю, все противу всех:
          Ярятся огнь и ветер, а вода
          Обоих дождевая оземь бьет --
          И, если молния отыщет серу,
          Мир дрогнет, -- ни борьба стихийных сил,
          Ни знак, ни миф не властны сообщить,
          За что вам нынче выпало сие!
          Нигде разгадки нет -- хоть я вперял
          Зрачки до боли во вселенский свиток:
          За что же вам, древнейшим Божествам
          Средь зримых, осязаемых Богов,
          Покорствовать мятежникам, чья мощь
          Сравнительно мала? Но все вы здесь!
          Посрамлены и сломлены -- вы здесь!
          Я крикну: "Храбрецы!" -- услышу стон;
          "Холопы!" крикну -- снова стон. И что же
          Поделаю? О Небо, что же днесь
          Поделаю? Пусть молвит каждый Бог:
          Как воевать? Как ярость утолить?
          Глаголай всяк -- и все глаголы взвесь!
          Я жажду слушать. Молви, Океан,
          Глубокий в мыслях! На твоем челе --
          Спокойствия сурового печать,
          Рожденного раздумьем. Говори!"

          И Крон умолк. А Властелин Морской, --
          Философ, не в сени афинских рощ
          Ученый, а в безмолвии пещер
          Подводных изощрить сумевший ум, --
          Заставил свой чужой речам язык
          Зашелестеть, как волны о пески:
          "Кто исступленно испускает рык,
          И яростью бессильной тешит скорбь --
          Не слушай! Ничего не прошепчу,
          Что злобу возмогло бы раздувать!
          Но внемли всяк беззлобный! Говорю:
          Склонись послушно, кротко, не ропща;
          Я правду молвлю в утешенье вам,
          Коль скоро вас утешить может правда.
          Закон Природы, Рок -- а не Зевес,
          Не гром повергли нас. О Крон, ты Царь --
          И мудрый царь. Не действуй же вразрез
          Миропорядку. Ты введен в обман,
          Тебя, к несчастью, ослепила спесь,
          И путь сокрыла от твоих очей,
          Меня приведший к вековечной правде.
          Во-первых, ты -- не первый, и не ты --
          Последний: ты отнюдь не присносущ,
          И не в тебе -- начало и конец.
          От Хаоса и Тьмы рожденный Свет,
          Слиянием клокочущих утроб
          Зачатый для неведомых чудес,
          До срока зрел -- и, вызрев, засверкал
          Бессмертный Свет, и оплодотворил
          Родительницу собственную, Тьму,
          И оживил всеместно вещество.
          И в мире объявились тот же час
          Уран и Гея -- нам отец и мать;
          И ты, рожденный прежь иных детей,
          Волшебным царством властвовал досель.
          Теперь -- о правде горькой. Но горька
          Она безумцам токмо! Слушать правду,
          И соглашаться с ней, храня покой --
          Удел царей, запомни хорошо!
          Земля и Небо во сто краше крат,
          Чем Тьма и Хаос, древние вожди;
          Но были нам досель Земля и Твердь
          Подвластны: ибо мы куда милей,
          Изящней, мельче, краше -- и куда
          Свободней, лучше, чище наша жизнь!
          А новые владыки -- по пятам
          За нами шли, рожденные от нас,
          И ярче, лучше нас во столь же раз,
          Во сколь мы лучше Тьмы... Но разве мы
          Побеждены? О! Разве покорен
          Богами Хаос? И какую месть
          Лелеять может почва, что корням
          Деревьев гордых скромно дарит корм,
          Служа подножьем для зеленых рощ?
          И древу ль ненавидеть голубка,
          Поскольку тот воркует, и крыла
          Расправив, может вольно упорхнуть?
          Мы -- словно древеса, на чьих ветвях
          Воссели днесь отнюдь не голубки,
          Но златоперые орлы, гораздо
          Прекрасней нас; и властвовать орлам --
          По праву, ибо вечен сей закон:
          Кто лучше прочих -- прочим господин.
          А сих господ -- поскольку нерушим
          Закон -- другие сменят племена...
          Видали, сколь прекрасен Бог Морской,
          Преемник мой? Узрели этот лик?
          А видели крылатых жеребцов? --
          Он создал их, и в колесницу впряг,
          Под коей пенится морская гладь.
          И столь чудесен божьих блеск очей,
          Что я печально вымолвил: "Прощай,
          Былое царство!" И сюда прибрел --
          Увидеть участь братьев и сестер
          Истерзанных, и поразмыслить, как
          Утешить их в неслыханной беде.
          Примите правду: правда -- лучший врач".

          Молчали все. И то ли Океан
          Их убедил, а то ли возмутил --
          Возможно ли сказать наверняка?
          Но было так: молчали все. Потом
          Смиренная отважилась Климена
          Ответить -- нет, пожаловаться лишь.
          Она была застенчива, скромна,
          И робкие слова слетели с губ:
          "Я знаю, слов моих ничтожен вес.
          Но знаю: радость прежняя ушла,
          И горе наполняет нам сердца,
          И там навек останется, боюсь.
          Не хмурьтесь, я -- не каркающий вран,
          И речь моя не может помешать
          Идущей свыше помощи Богов.
          Отец! Я расскажу, чему вняла
          Когда-то -- и заплакала навзрыд,
          И поняла: никоих нет надежд.
          На брег морской -- пустынный, тихий брег
          Я вышла. Ветер веял от полей
          И рощ; витали запахи цветов.
          Покой и радость... Но какая грусть
          Меня томила! В сердце зрел укор,
          Упрек -- покою, свету и теплу.
          Напева горестнейшего желал
          Мой слух, просил унылых, скорбных нот.
          Я раковину гулкую взяла,
          В нее дохнула, словно в звонкий рог --
          И замерла, бесхитростных мелодий
          Не извлекая -- ибо с островка
          Морского, что лежал насупротив,
          Навстречь зефиру вольно полетел
          Напев нездешний, полный волшебством,
          Способным погубить и воскресить.
          И раковина пала на песок,
          И раковину залило волной,
          А душу -- током золотых мелодий.
          И жизнь, и смерть вмещались в каждый звук...
          О, звон чистейших нотных верениц!
          Так сыплется весенняя капель --
          Иль жемчуг бус, когда порвется нить.
          Иль -- нет! Как будто лебеди в лазурь,
          За звуком звук торжественно взмывал,
          И умножал гармонию окрест.
          Меня томила радость, будто хворь,
          И, точно хворь, брала меня тоска --
          Острей, чем радость. Я руками слух
          Замкнула -- но и сквозь преграду рук
          Донесся нежный, музыки нежней,
          Призывный голос, восклицавший: "Феб!
          О юный Феб! О светозарный Феб!"
          Как больно было слышать имя "Феб"!
          Отец мой! Ты навряд ли ощущал
          Такую боль -- и ты не ощущал,
          О Крон! Молю: не надобно винить
          За жалобу мой дерзостный язык".

          Струилась речь пугливо: так ручей
          Струится морю бурному навстречь --
          И повстречает бурю, как ни кинь!
          И гневно грянул, точно ярый шторм,
          Громоподобный Энкеладов бас --
          Глагол был каждый тяжек и свиреп,
          Как разогнавшийся, ревущий вал.
          Не встал Титан -- лежал, облокотясь
          О камень -- в знак безмерного презренья:
          "Ни горе-мудрецам, ни дуракам
          Внимать не время, о гиганты-боги!
          Ни гром за громом, бивший в нас, пока
          Мятежник Зевс опустошал колчан,
          Ни круг за кругом преисподних мук --
          Не хуже, не ужасней болтовни
          Бесцельной, жалкой, немощной -- срамной!
          Эй, сонный сброд! Рычи, реви, лютуй!
          Иль не стегали громы, как бичи?
          Иль вас не истязал молокосос?
          Не заживо ли ты, властитель волн,
          Варился в них?.. Ого! Я пробудил
          Дремавший сброд, едва лишь изругал!
          О радость! Вижу лица храбрецов!
          О радость! Вижу тысячи очей,
          Горящих местью!" -- Грозный Энкелад
          Зашевелился грузно и восстал
          Во весь огромный рост, и молвил так:
          "Теперь вы -- пламя! Должно пепелить
          Врагов, и очищать от них эфир;
          Язвите лютых жалящим огнем,
          Палите всех -- и смрадным дымом Зевс
          Да захлебнется в собственном шатре!
          О, пусть познает, сколь безбожен бунт!
          Ведь мы не только царства лишены;
          Потеря наша -- больше, скорбь -- острей:
          Наш век, великий век, бесследно канул --
          Волшебный век, не ведавший войны.
          В то время, если речь держал Титан --
          Внимали жадно жители небес;
          И был Титан приветлив, а не хмур,

          И был Титан заботлив, а не груб --
          Однако, пораженье потерпев,
          Доверчивости он изведал цену...
          Воспряньте! Помните: Гиперион,
          Светлейший бог, досель неуязвим!
          Глядите! Вот он! Вот его лучи!"

          И, с Энкелада не спуская глаз,
          Увидели Титаны -- прежде, чем
          Замолкло эхо в скалах, -- бледный свет,
          На Энкелада павший. Недвижим
          Стоял Титан, понудивший богов
          Ожить. Потом окинул взглядом всех:
          На каждом лике бледный свет мерцал,
          А волны снежных Кроновых кудрей
          Сияли, как сияет лишь бурун,
          Встающий пред форштевнем при луне.
          И серебристый разгорелся брезг --
          И разом, точно тысячи зерцал,
          Сверкнули скалы! Свет повсюду хлынул,
          Ударил в ребра каменистых круч,
          И в каждый гребень скальный и хребет:
          Он от вершин разлился -- и до недр
          Немеряных, неведомых, немых;
          И всякий грохотавший водопад,
          И всякий клокотавший водный ток,
          Дотоль завешенные плотной мглой,
          Сверкали нестерпимо для зениц.
          То был Гиперион. Гранитный пик
          Стопою тронув, долго бог смотрел
          И страшный видел край: угрюмый, злой,
          В губительной представший наготе.
          И пламенели завитки волос
          Коротких, и огромный силуэт
          Обрамили сияньем: древний Мемнон
          Таким же зрится, если на закат
          Глядеть, покинувши пределы Фив.
          И, точно Мемнон, тягостно вздохнул
          Гиперион. И длани скорбно сжал
          Гиперион, молчание храня.
          И вновь отчаялся всяк падший бог,
          Увидев, сколь Гиперион угрюм,
          И многие сочли несносным свет.
          Но зыркнул на собратьев Энкелад --
          И вот, покорен зову грозных глаз,
          Восстал Япет. А за Япетом -- Крий
          И Форкий. И пошли они туда,
          Где, словно башня, возвышался гость.
          И на ходу ревели: "Крон!" -- В ответ
          Гиперион с вершины крикнул: "Крон!"
          А Крон сидел близ Матери Богов --
          Безрадостной, хотя среди Богов
          Уже вовсю гремело имя: "Крон!".

    КНИГА III



          Титаны велий учинили гул:
          Казалось, пробуждается вулкан...
          Оставь их, Муза! Право же, оставь --
          Тебе ли, нежной, петь о мятежах?
          Твоим устам пустынная печаль
          И одинокая милее грусть.
          Искать недолго будешь их -- зане
          Скитается по диким берегам
          Немало древних свергнутых Божеств.
          Дельфийской арфы трепетно коснись --
          И все ветра небесные дохнут
          Подобно тысячам дорийских флейт:
          Восславься, Бог, дарующий стихи!
          О, пусть леса оденутся в багрец,
          И пусть пылают розы на кустах!
          Пусть алые клубятся облака
          Над морем поутру и ввечеру;
          Пускай вино алеет, как рубин,
          Пускай рождает пурпур всяк моллюск;
          Пускай любая звучная строка
          Зовется красной, -- и пускай румянцем
          Девичьи красит щеки поцелуй!
          Наиглавнейший остров средь Киклад --
          Ликуй, о Делос! -- дивный край олив,
          И пальм, и сребролистых тополей,
          Меж коими Зефир заводит песнь, --
          Ликуй! Отныне истинный герой
          Поэмы -- светозарный Аполлон!
          Летел к изгоям Солнечный Монарх --
          А что же юный делал Кифаред?
          Сестру совместно с матерью дремать
          Оставив на рассвете в шалаше,
          Он тихий отыскал, укромный дол,
          И шествовал среди приречных ив,
          По ландышам, унизанным росой.
          И соловей замолк, и мало звезд
          Уже сияло в небе. Певчий дрозд
          Прочистил горло. Пробуждался Делос --
          И в каждую пещеру, в каждый грот
          Отчетливо струился рокот волн,
          И смешивался с шелестом листвы.
          И слушал Феб, и плакал. Токи слез
          На золотой, -- испытанный, тугой,
          Зажатый в шуйце, -- заструились лук.
          И замер Феб: навстречу, вдоль реки,
          Величественная Богиня шла,
          И взгляд Богини ласков был, и строг.
          И Феб, гадая, как истолковать
          Подобный взгляд, напевно возгласил:
          "Отколе ты? Неужто по морским
          Волнам шагала семо? Или ты
          Очам была незрима посейчас?
          О да! Я слышал ризы этой шелест
          По листьям палым! Я, наедине
          В лесу мечтая, там внимал, клянусь,
          Шагам твоим -- и видел, как цветы
          Сникали под невидимой стопой!..
          О нет! Без колебаний присягну,
          Богиня: лицезрел тебя и прежь!
          Не постигаю токмо: наяву ль --
          Во сне ли?" -- Отвечала гостья: "Да,
          Во сне -- а пробудившись и восстав,
          Златую лиру, драгоценный дар,
          Увидел рядом, и персты пустил
          По струнам -- и согласью звонких струн,
          Ликуя и страдая, слух вселенной
          Внимал неистомленный: родилась
          Мелодия впервые! Не грусти,
          Не плачь: безмерный дан тебе талант --
          О чем же ты горюешь? Изложи
          Свои печали той, кто стерегла
          Твой сон, оберегала каждый шаг --
          Пока твоя младенческая пясть
          Не стала дланью мощною, согнуть
          Способной этот приснославный лук.
          Доверься древней Власти, ветхий трон
          Отринувшей, -- зане звенела весть
          О боге творчества, о красоте
          Новорожденной!" -- И ответил Феб,
          И просветлел его упорный взгляд,
          Когда слетело с юных божьих уст
          Напевно и любовно: "Мнемозина!
          Я знаю имя, да не вем, отколь.
          А ты меня, Богиня, зришь насквозь,
          И ты, Богиня, ведаешь сама,
          Почто рыдаю... О, туман, туман --
          Мертвящий, мерзкий, -- застит мне глаза!
          О, я ли не отыскивал причин
          Своей печали? Я ли не страдал,
          Не падал, и не бился, точно птах,
          Лишенный крыльев? О, зачем же я
          Безумствую, когда бесхозный воздух
          Ласкается к стопам? Зачем же я
          Ступаю на презренный, жалкий дерн?
          Богиня добрая, молю -- повеждь:
          Ужель я в этот замкнут окоем?
          Я звезды вижу! Вижу солнце, солнце!
          И нежный, бледный вижу блеск луны!
          О, тысячи светил! Поведай путь
          К любой прекрасной, трепетной звезде --
          И, лиру взявши, я порхну превыспрь,
          И возбряцаю струнным серебром!
          Я слышал грохот грома. Чья же власть,
          И чья же пясть -- какого Божества? --
          Колеблет небеса, пока томлюсь
          В неведении семо, на брегу
          Постылого родного островка?
          Скажи, велящая незримой арфе
          Стенать в начале и на склоне дня:
          Почто скорблю среди знакомых рощ?
          Молчишь, немотствуешь! -- а я прочел
          В очах твоих негаданный урок:
          Ты -- Бог, понеже умудрен зело.
          Легенды, сказы, мифы, имена,
          Восторг вселенский, мировая боль,
          Творенье, разрушенье -- вещий вихрь
          Наитий горних носится в мозгу --
          И мнится, что небесного вина,
          Божественного нектара испив,
          Я стал бессмертен!" -- Так воскликнул Бог,
          И светоносным сотворился взор,
          Вперявшийся в зеницы Мнемозины.
          И страшно, дико Феба сотрясло,
          Эфирную объяло жаром плоть --
          Казалось, это миг предсмертных корч, --
          Верней, кончины божьей, коей жар
          Сопутствует, а не земной озноб:
          Дано богам, оставив позади
          Бессмертную, бездейственную смерть,
          Скончаться к новой жизни. Юный Феб
          Изнемогал; и чудилось, терзал
          Власы ему свирепый ураган.
          И Мнемозина руки вознесла,
          Как будто жрица вещая... И вот
          Воскликнул Феб, и от главы до пят
          Небесным . . . .
          <...>

          Перевел Сергей Александровский


    * ПАДЕНИЕ ГИПЕРИОНА. СОН *



    ПЕСНЬ I



          Раскольники в мечтах возводят рай
          Для избранных счастливцев; и дикарь
          Гадает -- на языческий манер --
          О Небесах. И, право слово, жаль,
          Что на папирус либо харатью
          Никто из них не клал певучих строк.
          Вотще мечтают, и живут, и мрут --
          Поскольку лишь Поэзия вольна
          Мечты в слова облечь, и тем сберечь
          Воображение от черных чар
          И тьмы. Зачем же смертные твердят:
          "Коль не Поэт -- не пой свою мечту"?
          Ведь каждый, кто в душе не свинопас --
          Поэт, и о мечте, познав любовь,
          Поет, коль изучил родной язык.
          Моих видений и мечтаний повесть --
          Пред вами; а Дикарь я, иль Поэт --
          Узнается, когда усну в гробу.

          Я видел небывалый строй древес:
          Чинара, пальма, дуб, и сикомор,
          И мирт, и бук -- растенья всех широт.
          И рядом был ручей: нежнейший плеск
          Я слышал; и струился аромат
          Недальних роз. Потом, оборотясь,
          Беседку я узрел: вьюнок, и плющ,
          И виноград обильно заплели
          Строение сие со всех сторон,
          Обрамив дверь. Вблизи порога мох
          Усеивали райские плоды --
          Остатки пира... Кто здесь пировал?
          Праматерь Ева? Или херувим?
          Плоды благоуханные в траву,
          Едва почав, роняли едоки --
          Плоды чудесных, неземных ветвей.
          Казалось, трижды изобилья рог
          Опорожнился там во славу Коры,
          Вернувшейся на тучные поля,
          Где овцы мирно блеют. Я взалкал,
          Как не алкал, пожалуй, искони.
          И, утолив невероятный глад,
          Возжаждал -- ибо там стоял сосуд,
          Наполненный прозрачнейшим питьем,
          Дразнивший пчел. И я, изрекши тост
          За всех живущих, и за мертвецов
          Бессмертных, чьи почтенны имена,
          Испил. А что случилось -- опишу.
          Ни азиатский мак, ни эликсир,
          Которым братьев потчует халиф,
          Ни яд, которым сумрачный монах
          Пропалывает старческий конклав,
          Не прерывают столь внезапно жизнь.
          Я пал на шелуху и кожуру
          Плодов Эдемских, тщась преодолеть
          Воздействие напитка -- но вотще;
          И обморок настал, и замер я,
          Что соком лоз поверженный Силен.
          Я крепко спал, а долго ли -- Бог весть.
          Но вот очнулся, ожил и вскочил,
          Как встрепанный. Исчезли чудный лес,
          Беседка, снедь, загадочный фиал.
          Я осмотрелся. Я стоял внутри
          Старинного святилища -- и столь
          Высок был свод, что, мнилось, облака
          Под ним клубились, точно в поднебесье.
          Древнейший храм! Я не припоминал
          Подобных: и готический собор,
          И Парфенон, и грузный зиккурат,
          Наследья канувших навеки царств, --
          И даже горы, что Природа-мать
          Ваяла, -- мельче и моложе, чем
          Сей ветхий деньми сводчатый гигант.
          На мраморном полу, вкруг ног моих,
          Стояли чаши, и лежали ризы,
          Для коих пряжей, видно, был асбест --
          Иль их соткали там, где ржа и моль
          Не истребляют: как белела ткань,
          И как сверкало древнее шитье!
          Смешались грудой подле ног моих

          Одежды, пояса, кадильник, цепь,
          Священные жаровни и щипцы...

          И снова я смятенный взор возвел
          В неизмеримый храмовый простор.
          Под исполинским сводом строй колонн
          В туманы шел, на север и на юг, --
          В ничто. Не размыкали темных врат
          Восточных встречь заре который век.
          А вдалеке на западе чернел
          Кумир огромный, тяжкий, точно туча,
          И жертвенник у стоп его дремал;
          Несчетные ступени с двух боков
          Туда вели -- суля предолгий труд
          Решившему разведать их число.
          Я двинулся на запад не спеша,
          Поскольку в храмах непристойна прыть;
          И подле алтаря увидел жрицу,
          Священный зажигавшую огонь.
          В разгаре мая, коль восточный ветр
          Сменится южным, иней с лепестков
          Смывает быстрым радостным дождем,
          А теплый воздух так отменно здрав,
          Что встанешь и со смертного одра, --
          И дым алтарный, чудилось, точь-в-точь
          Как воздух майский был -- и здрав, и свеж.
          И я забыл бы тотчас обо всем,
          Опричь блаженства -- но от алтаря,
          Из благовонной дымной пелены
          Раздался голос: "Если не взойдешь
          По лестнице -- погибнешь, где стоишь!
          Земная плоть, сестра которой -- персть,
          Истлеет; обнажившийся костяк
          Дотла иссохнет, обратится в пыль:
          Зорчайший глаз не сыщет ни клочка
          Твоих останков бренных там, внизу.
          Твои минуты ныне сочтены,
          И жизнь иссякнет, как в часах песок;
          Спасешься -- коль подымешься наверх,
          Покуда листья смольные горят!"
          Я внял, я видел: слух и зренье, враз
          Обострены, сумели оценить
          И суть угрозы, и длину пути,
          И предстоящий труд... Огонь еще
          Горел -- но вдруг пополз мертвящий хлад
          По телу от ступней -- и каждый член
          Застыл, и, мнилось, ледяные когти
          Вонзились в горло -- крепки, словно сталь.
          Я взвыл -- и мой отчаяннейший вой
          Меня же оглушил... О, если б хоть
          На первую теперь взойти ступень!
          Свинцов был шаг мой, тяжек, мертв -- и лед
          Незримый сердце мне стеснил, сковал;
          Я руки сжал -- и не почуял рук.
          За миг до смерти ногу я преткнул
          О нижнюю ступень -- и хлынул ток
          По жилам теплый. И взошел я ввысь:
          Так Ангелы всходили древле в Рай
          По лестнице. "Во имя всех святынь! --
          Воскликнул я, пред алтарем восстав: --
          Кто есмь, коль ты спасла меня от смерти?
          Кто есмь, коль смерть меня и здесь неймет?
          Ведь смертным здесь глаголать -- смертный грех!"
          Закутанная тень рекла: "Вкусил
          До срока ты погибель, и воскрес
          До срока. Твой спаситель -- твой испуг,
          Придавший сил. Ты гибель повстречал --
          И жив". -- "Богиня! -- рек я: -- Истолкуй
          Слова святые, ибо я не мудр".
          "Лишь тот сюда взойдет, -- сказала тень, --
          Кого снедает мировая скорбь,
          И кто всецело скорбью поглощен.
          А теплых устроители берлог,
          Бездумно коротающие дни, --
          Они, войдя случайно в этот храм,
          Сгниют внизу, где ты едва не сгнил".
          "Но тысячи людей найдутся ведь, --
          Я смело молвил, вещей жрице вняв, --
          Готовых жизнь за ближнего отдать,
          Постигших ужас боли мировой,
          Радеющих о благе всех племен
          Людских! Увидеть было б должно тут
          Опричь меня -- других, и очень многих".
          "Меж ними нет сновидцев, -- тень в ответ
          Рекла, -- земля влечет их чересчур,
          И человек для них -- венец чудес,
          И голос человечий -- слаще арф.
          Таким сюда являться недосуг;
          А ты в сравненьи с ними слаб и мал --
          Но ты пришел. И ты, и весь твой клан --
          Обуза смертным. Ты мечтаешь лишь,
          Но тщетно. Сколько ты похоронил
          Блаженных, утешительных надежд?
          А где же твой приют? Любая тварь
          Ютится где-то. Человек любой
          И радость в жизни ведает, и боль,
          Но -- только боль, иль только радость: врозь.
          А ты и в счастье обречен страдать,
          Мечтатель... Незаслуженная кара!
          И, чтобы долю эту облегчить,
          Бедняг, -- таких, как ты, -- впускают сплошь
          И рядом в наши дивные сады
          И храмы наши; оттого-то цел
          Стоишь пред алтарем, и невредим".
          "Я счастлив, коль моя никчемность -- честь,
          И не постыдна умственная хворь,
          От коей стражду; речь твоя -- бальзам
          Целебный, и награда из наград, --
          Я рек. -- О, тень державная, дерзну
          Просить о новой милости! Скажи:
          Неужто всяк, слагающий стихи, --
          Обуза смертным? Ведь поэт -- ей-ей! --
          Мудрец, и вестник, и духовный врач.
          Я не поэт, я знаю: певчий дрозд
          Не ровня сладкогласным соловьям.
          Но кто же я? Ты помянула клан --
          Какой же?" -- И вздохнула тяжело
          Загадочная тень в покровах белых,

          Плывущий дым кадильный всколыхнув,
          И разом голос вещий стал суров:
          "Мечтатели -- не твой ли это клан?
          Поэт -- зеркальный образ, антипод
          Мечтателя. Поэт -- целитель язв,
          Которые мечтатель причинил".
          И я невольно выкрикнул с тоской:
          "О Феб! О где ты ныне, Аполлон?
          О, напряги же свой разящий лук --
          Иль ниспошли ползучую чуму:
          Да будет всяк тобою истреблен
          Бездарный стиходел и виршеплет
          Никчемный, коих раздувает спесь!
          Я вместе с ними сгинуть был бы рад --
          Лишь дай узреть погибель рифмачей!..
          О тень мудрейшая, скажи: кому
          Восставлен сей алтарь? Кому кадишь?
          Кого изображает сей колосс,
          Подобный туче? И поведай: кто
          Сама ты? Перед кем я речь держу?"

          И снова издала тягчайший вздох
          Таинственная тень в покровах белых,
          Плывущий дым кадильный всколыхнув,
          И снова голос вещий стал суров, --
          Но, мнилось, в горле жрицы плотный ком
          Стоял: "О смертный! Этот храм -- пустой,
          Печальный, -- древле пережил войну
          Богов. Неизрекомо стар и сей
          Кумир; покрыли тысячи борозд
          Ему чело за тысячи эпох:
          Се -- образ Крона. Я же -- Мнемозина,
          И здесь алтарь заброшенный храню".
          Я не сумел ответить, мой язык
          Бессильно в бессловесности коснел:
          Нейдет на ум величественный слог,
          Когда ложится на душу печаль.
          Царила тишь, и меркли пламена
          Алтарные -- их было след питать.
          Я осмотрелся. Рядом, на полу,
          Охапками лежал пахучий нард,
          А также листьев смольных вороха.
          Тревожно я на жертвенник взглянул,
          На горку догорающих углей --
          И вновь на листья смольные, и вновь
          На жертвенник -- и вдруг услышал молвь:
          "Обряд окончен... Впрочем, все равно
          Вознагражу тебя за доброту.
          Я силу памяти моей кляну,
          А ты -- восхвалишь: сколько скорбных сцен,
          Досель в моем теснящихся мозгу,
          Твой смертный, слабый взор увидит въявь --
          И не затмится! И не ощутишь
          Ни ужаса, ни боли -- только грусть".
          Богиня говорила, словно мать,
          На миг отринув прежний строгий тон.
          И страшен стал мне вид ее одежд --
          Глухих покровов, белых, точно саван;
          Почудилось: под саваном -- скелет.
          И сердце оборвало громкий стук.
          Тогда Богиня отстранила ткань
          Покровов. Я узрел исчахлый лик --
          Его изрыла скорбь, изъел недуг
          Бессмертный, коему исхода нет:
          Язвит, не убивая, эта хворь,
          И смерть недостижима, как мираж,
          Иль горизонт... Белей, чем первый снег,
          Белей, чем лилия, был этот лик
          Измученный -- и, если б не глаза
          Богини, я тотчас бежал бы прочь.
          Глаза струили благотворный свет,
          Умеренный прозрачной сенью век
          Полузакрытых; сущее извне
          Их не влекло, и видели едва ль
          Меня глаза Богини: так луна
          Сияет нам, не ведая о тех,
          Кто смотрит ввысь... Коль золота зерно
          Приметит ненароком рудокоп,
          Он алчно поспешает промывать
          Породу, и тотчас берет лоток --
          Так я, слыхавши ласковый посул,
          Взалкал увидеть, сколько же в мозгу
          Богиня прячет неземных трагедий --
          Досель под этим сводом черепным
          Творящихся, испепеляя плоть
          Эфирную, лия лазурный свет
          Во взор, и гласу придавая звук
          Такой печали. "Призрачная Память! --
          Воскликнул я и пал к ее стопам: --
          Я заклинаю болью древних бед,
          Последним храмом, веком золотым,
          И Фебом -- ибо твой питомец он,
          О исстрадавшееся Божество,
          Погибшей расы бледная Омега:
          Дозволь узреть -- исполни свой обет! --
          Картины, что в мозгу твоем кипят!"
          И вот мы встали рядом -- как сосна
          И можжевеловый невзрачный куст
          (Я -- мал, а Мнемозина -- велика),
          Сойдя в глубокий, мглистый, гиблый дол,
          Где свежестью не веет поутру,
          Где полдней жарких нет, и звезд ночных;
          Где под угрюмым пологом листвы
          Маячил -- так подумал я сперва --
          Кумир, огромный столь же, сколь Кумир
          Во храме Крона. И вожатой глас
          Негромко возвестил: "Вот тут сидел
          От неба отрешенный Крон". И вмиг
          Восчуял я, что властью одарен
          Легко, подобно богу, видеть суть
          Вещей -- так очертанья и размер
          Земное видит око. Предо мной
          Чередовались образы, уму
          Непостижимые -- но я напряг
          Душевное чутье, дабы постичь --
          И помнить вечно... Сколь безжизнен был
          Недвижный воздух! Чудилось, окрест
          Царит несносный летний зной, когда
          Чуть-чуть колеблются метелки трав,
          Но палый лист покоится, где пал.
          Ручей неслышный мимо тек, журчать
          Не смея, ибо рядом падший бог
          Скорбел -- сама Наяда в камышах
          Держала хладный перст у сжатых уст.
          В сыром песке следы огромных стоп
          Туда лишь и вели, куда прибрел
          И, тяжко сев, сомлел -- незряч и глух --
          Изгой убогий... На песке сыром
          Покоилась, недвижна, нежива,
          Десная длань, утратившая скипетр.
          Сомкнувши вежды, к матери-Земле
          Поник челом, просил подмоги сын.

          Казалось, он уснул навек. И вдруг
          Чужая пясть на мощное плечо
          Легла; но прежде отдан был поклон
          Тому, кто стыл недвижен, глух, незряч.
          И скорбные глаголы Мнемозины
          Я слушал скорбно: "Зришь ли Божество,
          Явившееся к падшему Царю
          Сквозь дебри, дабы пробудить его?
          Се -- Тейя, что меж нами -- всех нежней".
          Суровой Мнемозине был знаком
          Едва ли плач -- но Тейя сострадать
          Могла на чисто женский, слезный лад.
          И чуткий страх в огромных был очах:
          Как будто беды шли -- за строем строй,
          Как будто лишь передовой разъезд
          Метнул стрелу, а грозный арьергард
          Погибельные громы снаряжал.
          Одну прижавши длань к своей груди,
          Туда, где сердце смертных бьется -- точно,
          Бессмертной быв, испытывала боль,
          Богиня выю Крона обвила
          Другой рукой и, губы растворив,
          Титану в ухо молвила слова --
          Трубой органной грянул горний глас --
          Печальные слова, что наш язык
          Способен передать -- хотя насколь
          Бедней он, чем былая молвь богов!
          "О Крон, очнись... Но, старый, сирый Царь --
          Почто? Никак, увы, не ободрю;
          Не возоплю: "О, вскую опочил?"
          Ты от Небес отторжен, а Земля
          Низложенных богов не признает,
          И славный, многошумный Океан
          Тебя отверг; и в воздухе седой
          И ветхий бог не властелин отнюдь.
          И твой же гром, во власти вражьих рук,
          Обрушился на прежний твой чертог;
          Дотла твоей же молнией сожжет --
          Наш мир сожжет! -- неловкий супостат.
          И горести сдавили, как тиски,
          Наш разум, и неверью -- не вздохнуть.
          Почий, о Крон, и далее! Вотще
          Тревожу твой пустынный тяжкий сон,
          И втуне ты бы очи разомкнул!
          Почий, а я восплачу, павши ниц".

          Июльской ночью заворожены,
          Чащобы при холодном свете звезд
          Недвижно дремлют, спят, не шевелясь --
          А ветер лишь единожды плеснет,
          И сей же час уляжется опять.
          И, что случайный ветер, эта речь
          Утихла. И Богиня, возрыдав,
          Чело прижала к почве, чтобы шелк
          Обильно рассыпавшихся волос
          Укрыл стопы Титану, и согрел.
          И долго, долго бысть сия чета
          Недвижна, что надгробный монумент
          Своей же мощи... Долго, страшно долго
          Я созерцал тоскливый этот вид:
          Безгласный Бог, согнувшийся к земле,
          Простертая Богиня, вся в слезах...
          Царила тишь. И день за днем потек,
          И мнилось, целый мир исчез -- опричь
          Гнетущей тишины, и мглы, и трех
          Огромных и недвижимых фигур.
          И месяц я томился так -- зане
          Пылавший мозг подметил: миновать
          Луна успела все четыре фазы.
          И, мнилось, день за днем я сох и чах,
          Теряя плоть. О, как же я молил:
          Сюда, о Смерть! Явись в угрюмый дол,
          И вызволи! Я жаждал перемен,
          И всхлипывал, себя вотще кляня --
          Покуда Крон, подъяв угрюмый взор,
          Не поглядел на чуждый, жуткий край,
          На сумрак и печаль окрестных мест --
          И на Богиню подле стоп своих.
          Как влажный запах листьев, трав, цветов
          По дебрям льется, полня всяк прогал
          И всякий лог -- так полились во мглу
          Глаголы Крона, проникая вдлинь
          И вширь, втекая в каждое дупло,
          И в каждый закоулок лисьих нор --
          Печальны, глухи; мнилось, Крон просил:
          Услышь хотя бы ты, заблудший Пан!
          "Стенайте, братья: мы отлучены,
          Отрешены от боголепых дел:
          Не правим обращением светил,
          Не пригреваем колос тучных нив --
          О, как же божью сердцу изливать
          Безмерную любовь? Стенайте же!
          Стенайте! Ярок блеск мятежных сфер...
          А путь светил рассчитан испокон,
          И облака по-прежнему плывут,
          И древеса цветут, и бьет волна
          О брег веселый... Смерти в мире нет --
          Но будет! Будет смерть! Рыдай, горюй,
          Стенай, о Рея! Детища твои
          Восставшие на Крона, Крона в прах
          Повергли, обратили бога в тлен!
          О, застенайте! Ныне я -- тростник,
          Колеблемый ветрами! Глас мой слаб,
          И сам я нынче немощен и хил!
          Стенайте! Кто не стонет -- пособи
          Воспрянуть, победить! Мы победим,
          Растопчем дерзостных -- и трубный зык
          Восславит нас, и грянет мирный гимн,
          И вмиг зазолотятся облака;
          Сольется пенье с перебором струн
          Серебряным. И много новых благ
          Создам на диво дщерям и сынам
          Небесным!.." Он растерянно умолк,
          И вновь застыл, бессилен и понур --
          Так умолкает немощный старик,
          Оплакавший родных... Мои глаза
          И уши, мнилось, действовали врозь,
          Вразлад, вразброд, враздробь и вразнобой:
          Гремел глагол -- но сколь явился образ
          Глаголавшего жалок! Я смотрел,
          А Крон сидел уныло под шатром
          Ветвей корявых. Ни единый лист
          Не дрогнул. Неужели слух налгал?
          Решил бы я, что Крон окаменел,
          Когда б не дрожь его разверстых губ
          Меж завитками белой бороды.
          И, словно солнце в облачном руне,
          Был виден в этих снежных завитках
          Титанов лик... И Тейя поднялась,
          Десницу направляя в темноту,
          Зовя куда-то. И поднялся Крон,
          Как бледный исполин, что, моряков
          Страша, встает из волн в полночный час, --
          И лес обоих вскоре поглотил.
          Сказала Мнемозина: "Правят путь
          К сородичам -- а те средь черных скал
          Страдают, познавая боль, и жуть,
          И безнадежность..." Речь моей вожатой
          Продолжу ли? Окончился пролог
          И, может быть, читатель утомлен
          Виденьем этим... Краткий перерыв
          Содеем -- и осмелюсь, и решусь,
          И Мнемозина вновь заговорит.


    ПЕСНЬ II



          "О смертный, чтобы ты уразумел,
          Доступной речью твой наполню слух,
          Понятиями, коих ты не чужд --
          Иначе ветру внял бы ты скорей,
          Чей голос для тебя -- пустейший шум,
          Хотя легенды шепчет он лесам...
          Во мрачных безднах льются реки слез!
          Поверь: таких скорбей, подобных мук
          Не выразишь ни речью, ни пером!
          Титаны -- связни, или беглецы, --
          Стенают неизбывно: "Крон, спаси!"
          Не прилетит, увы, ответный глас.
          Из наших великанов лишь один
          Еще не пал, и властвует еще --
          Гиперион. И шаровидный огнь
          Ему престолом служит -- Богу Солнца.
          Но чует Бог: беда недалека.
          Страшится смертный множества примет,
          А знамения горние -- грозней:
          Не песий вой, и не вороний грай,
          Не родственник, ступивший на порог,
          Когда раздался погребальный звон --
          А знамения навевают страх
          Гипериону. Весь его дворец,
          От золотых пирамидальных веж
          До бронзовых укромных галерей,
          Кровавым жаром тлеет -- всяк покой,
          И всяк чертог соделался багров.
          Оконные завесы, тучи тож --
          Гремят. И в эти дни кадильный дым,
          До Бога доходящий с алтарей,
          Что на священных ставятся холмах,
          Смердит каленой медью и свинцом
          Растопленным... Когда на сонный Запад,
          Нисходит Бог усталый, отсияв, --
          Не отдыхать ложится великан,
          Не засыпает, внемля пенью флейт,
          Но мерит, мерит он, за шагом шаг,
          Длину и ширину своих палат.
          А в дальних закоулках и углах
          Теснятся оробелые рабы
          Крылатые -- так толпы горожан,
          Бежавши в степь, сиротствуют, пока
          Землетрясенье зыблет их дома.
          Сейчас, когда влачится Крон сюда
          За Тейей сквозь неведомую дебрь,
          Гиперион закатную зарю
          Зажег, и скрылся, низойдя на Запад --
          На запад поспешим..." -- И сгинул мрак,
          И хлынул чистый свет. И Мнемозина
          Сидела предо мной. Зеркальный куб,
          Сверкавший, как невиданный алмаз,
          Ей был престолом. Я глядел округ,
          И видел череду гигантских зал,
          И семицветных арок череду,
          И череду сияющих столпов...
          И яростный вошел Гиперион,
          И риза развевалась, точно ветр
          Ее трепал -- она, раскалена,
          Ревела, что земной кузнечный горн --
          И дрогнул всяк. А Бог шагал вперед. . .
          <...>

          Перевел Сергей Александровский

    x x x



          Примечания к поэме Джона Китса "КОЛПАК С БУБЕНЦАМИ, или же ЗАВИСТЬ"

          Поэма написана в ноябре-декабре 1819 года. Напечатана в 1848-м. Чарльз Браун, друг и биограф поэта, вспоминал, что Китс работал над этим сочинением весьма воодушевленно (однажды с утра до обеда получилось целых двенадцать строф) и намеревался опубликовать его под вымышленным именем Люси Воган Ллойд. По-видимому, заглавие "Колпак с бубенцами" предлагалось Чарльзом Брауном, а "Зависть" -- Китсом. Поэма осталась незавершенной (3 февраля 1820 года у Китса впервые хлынула горлом кровь), а заглавие -- необъяснимым в пределах существующего текста, получившего устойчивое двойное название.

          "Зависть" рассматривали как сатиру на разгульные нравы английских политиков, как стихотворный шарж, изображающий повадки современных Китсу литераторов -- Байрона, Ли Ханта, Чарльза Лэма, Роберта Саути и др., -- однако подобные утверждения трудно, если вообще, доказуемы. Правда, можно с уверенностью сказать, что стихи лорда Байрона поэма пародирует очень часто.

          Написанная так называемой Спенсеровой строфой, "Зависть" весело и задиристо перекликается с огромной классической поэмой Эдмунда Спенсера "Королева фей". В частности, оттуда взяты и название сказочной столицы -- Пантея, и гордое имя царя Эльфинана.


          Promener a l'aile (читается "промэнэ а л'эль") -- "пролетаться": шуточное выражение Китса, образованное от французского promener a pied -- "пройтись, прогуляться".

          Геродот -- великий древнегреческий историк.

          Бредания (в подлиннике Angle-land) -- шуточно искаженная "Британия".

          "Я дерну шнур..." -- в лондонских кэбах имелся особый шнур, своеобразный "стоп-сигнал", за который дергал седок, желавший сойти.

          Строфы XXVI -- XXVIII. Браун заметил: "Какое описание лондонского кэба может быть лучше этого? Но в до чего же неподходящем сочинении!"

          Magazin des Modes (читается "магазэн де мод") -- модная лавка (франц.).

          Dentes sapientiae (читается "дэнтэс сапиэнциэ") -- зубам мудрости (лат.). Швейцар перечисляет некоторые принадлежности магического искусства. Мелом чертили каббалистические знаки при заклинаниях. Aqua-vitae (лат.; читается "аква витэ") -- буквально: "вода жизни, живая вода" -- спирт.

          Entre nous (читается "антрэ ну") -- между нами (франц.).

          "Богатая игрушка, заводная..." -- Китс имеет в виду знаменитого заводного тигра, сработанного для Типпу-Султана. Этот индийский владыка, знаменитый своей исключительной лютостью, потерпел поражение от англичан при Серингапатаме, в 1799 году. Среди прочих трофеев, победители взяли механическую игрушку, выполненную почти в натуральную величину: заводной тигр нападал на куклу, изображавшую английского офицера, и терзал ее, издавая громкий рык.

          В 1818 году игрушка очутилась на выставке, устроенной Ост-Индской Компанией, и Китс наверняка видал ее собственными глазами. Некоторые британские литературоведы полагают, что и "цепной комар", и "рой несытых ос", упоминаемые царем Эльфинаном, возникли в поэме как шуточный отголосок рассказов о милых забавах венценосного индийца.

          Зрак -- зрелище, вид.

          Creme de citron (читается "крэм де ситрон") -- апельсиновый ликер (франц.).

          "Здесь горе вдовам, и лафа коровам!" -- корова была и остается для индийца неприкосновенным животным, а самосожжение вдов с огромным трудом искореняла -- и, кажется, сумела искоренить -- британская колониальная власть.

          Адмирал де Витт -- выдающийся голландский флотоводец и государственный деятель (XVII в.).

          Всклянь -- доверху, до самых краев стакана, рюмки и т. д.

          Жупел -- пылающая сера, "огнь испепеляющий".

          Прощай, прощай! И ежели навек -- // Навек прощай!": в подлиннике -- незначительно измененные Байроновские строки "Fare thee well, and if for ever -- // Still for ever, fare thee well...". Образованному английскому читателю эти стихи знакомы так же хорошо, как русскому -- "Я вас любил..."

          Балх -- древнеперсидский город.

          Замест -- вместо.

          Вельми -- очень, весьма.

          Проталама -- древнегреческим новобрачным пели песнь-проталаму вечером, перед входом в опочивальню, а утром, когда супружеская чета опять выходила на люди, звучала эпиталама ("таламос" по древнегречески -- ложе). Ср.: "пролог" и "эпилог" -- "предисловие" и "послесловие".


          Примечания к поэме Джона Китса "ГИПЕРИОН"


          Гиперион. Отрывок. Работа над этим произведением началась в конце сентября и прервалась 1 декабря 1818 года, когда скончался Том Китс (к этому времени были написаны две книги). В апреле 1819-го Джон Китс отказался от замысла и, вероятно, стал обдумывать "Падение Гипериона". По настоянию друзей, большой и полностью отшлифованный вступительный фрагмент напечатали в книге ""Ламия", "Изабелла", "Канун Святой Агнессы" и другие стихи" (1820 год).

          Миф о низвержении всемирных владык, бессмертных титанов Уранидов, поднявшимися против них богами-олимпийцами, сыновьями Крона, -- одно из наиболее смутных сказаний в античной традиции. Действие поэмы начинается немедленно после того, как боги-олимпийцы, вед?мые младшим Кроновым сыном, Зевсом, одержали победу над Уранидами.

          По Гесиоду, всех Уранидов -- двенадцать, а именно: титаны Крон, Кой, Крий, Океан, Япет, Гиперион, и титаниды Рея, Фемида, Мнемозина, Тейя, Фойба и Тефида.


          Книга I.

          ...Иксиона колесо / Остановила бы она перстом. -- Титан Иксион вожделел к сестре и супруге Зевса, олимпийской богине Гере. Поддавшись обману, Иксион овладел вместо Геры ее облачным подобием, Нефелой, которая после этого соития понесла и породила племя кентавров. Иксион же, низверженный Зевсом в Тартар, оказался прикован к огромному, пылающему, безостановочно вращающемуся колесу.

          О Хаос новый! Где ты?. . -- Низложенный Крон полагает себя (или действительно считается в поэме) созидателем вселенной.

          ...И объяла дрожь / Троих богов мятежных--т. е., Зевса, Посейдона и Плутона, Кроновых сыновей, разделивших меж собою завоеванные владения.

          Шаровидный огнь -- солнце: Гиперион -- солнечный бог.

          Колюры -- астрономическое понятие, обозначающее два больших круга небесной сферы, пересекающихся под прямыми углами у полюсов.

          Надир -- точка небесной сферы, противоположная зениту.


          Книга II.

          Рея--также Кибела; она же Матерь Богов. Супруга Крона.

          Терзались Кой, и Гиг, и Бриарей...--согласно древнегреческой традиции, поверженные титаны стали узниками Тартара, глубочайшего преисподнего слоя. Согласно той же традиции, Бриарей, Гиг и упоминаемый ниже Котт вовсе не принадлежали к числу побежденных -- напротив, они были сторукими чудовищами, "гекатонхейрами", которые сначала помогли Зевсу выиграть битву с Уранидами, а впоследствии сторожили заточенных в Тартаре исполинов.

          Порфирион, и Скорбий, и Тифон...-- Порфирион, так же, как и упоминаемый далее Энкелад, обычно титанами не считаются. Имя Скорбий (Dolor) несомненно придумано самим Китсом. Тифон--по Гесиоду, не-человекообразное чудовище, рожденное Геей-Землей и Тартаром.

          Мнемозина -- титанида, богиня памяти, матерь девяти Муз.

          Фойба -- сестра и жена титана Коя. Богиня луны. Транскрипция имени выбрана согласно книге "Мифология греков и римлян. Составил Д-р Отто Зееманн" (Москва, 1893), во избежание путаницы с Фебой-Артемидой, сестрой Аполлона-Феба и дочерью Лето (Латоны).

          Камней священных, древних кельтских глыб...-- Имеется в виду общеизвестный Стонхендж, или похожее на него "друидическое святилище" подле Каслри, описываемое поэтом в послании к Тому Китсу от 29 июня 1818 г.

          ...Гигантский Каф -- придуманный Джоном Китсом родитель Азии. Британские комментаторы возводят имя Кафа к названию вымышленной горы из современных Китсу развлекательных "восточных" романов. Корень, видимо, тот же, что у слов "кафр" и "кафар"--т. е., "черный".

          ...Метал он горы во второй войне... -- вторая война: так называемая Гигантомахия. Гиганты, порожденные древними титанами, вступили в борьбу с олимпийцами. "Уже в древние времена титанов и гигантов спутали" (Я. Голосовкер, "Сказания о титанах". М., 1955. Стр. 268).

          Форкий -- "Форкий Старший, древнейший морской титан, муж Пучины-Кет?, отец Горгон и Грай" (там же, стр. 275).

          Опс -- римская богиня плодородия, богатой жатвы, посевов. Тождественна Рее-Кибеле.

          ...Бежали в обликах зверей и птиц. -- По преданию, во время Гигантомахии боги бежали с Олимпа "в обликах зверей и птиц". Некоторые из беглецов очутились на египетских землях, положив начало тамошним териоморфным культам.

          ...Древний Мемнон...-- Мемнон: сын утренней зари, Эос. Огромное каменное изваяние фараона Аменхтепа III, расположенное подле египетских Фив, удивленные пришельцы-эллины прозвали когда-то Мемноном, ибо статуя отчетливо стенает и вздыхает на утренней заре.

          Матерь Богов -- см. Рея.


          Книга III.

          Киклады -- кольцеобразный эгейский архипелаг. Его геометрическим центром служит остров Делос, на котором Лето родила Феба и Артемиду.

          Сестру совместно с матерью дремать... -- см. Фойба.

          "Отколе ты?.." -- Джон Китс говорил Вудхаузу (Woodhouse), своему другу и биографу, что речи Аполлона "пришли, точно по волшебству", "казались чем-то врученным свыше".

          "Доверься древней Власти, ветхий трон / Отринувшей..." -- Мнемозина покинула остальных титанов и стала наставницей Аполлона.


          Примечания к поэме Джона Китса "ПАДЕНИЕ ГИПЕРИОНА"


          Падение Гипериона. Работать над поэмой Китс начал в середине июля 1819 года, и прервал работу примерно 21 сентября того же года -- хотя, возможно, и продолжал, по выражению британских исследователей, "ковыряться" в тексте и после этого.

          Свет поэма увидела только в 1856 году, под заглавием "Другая версия Китсова "Гипериона"".
          Начиная с 294-го стиха ("Сойдя в глубокий, мглистый, гиблый дол...") возникает своеобразная "чересполосица": фрагменты, заимствованные из "Гипериона", сплошь и рядом филигранно измененные, отредактированные автором, перемежаются новыми, обширными вставками.

          Эта кропотливая текстовая работа, проделанная Джоном Китсом, воспроизводится со всей доступной тщательностью в предлагаемом полном переводе "Падения Гипериона".

          Песнь I.

          ...Мох / Усеивали райские плоды...-- ср. с описанием пиршества, приготовленного Евой для небесного гостя, Архангела Рафаила ("Потерянный Рай", кн. V).

          Кора -- или Персефона, дочь Зевса и Деметры, похищенная владыкой подземного царства Аидом и сделавшаяся его супругой. Согласно мифу, на восемь месяцев в году супруг отпускает Кору погостить у матери. Тогда на землю возвращаются плодородие и тепло. Изобилья рог--атрибут богини Деметры, упоминаемый также в поэме "Ламия" (часть вторая, описание пиршества).

          Иль их соткали там, где ржа и моль / Не истребляют...-- ср. Матф., VI; 19--20: "Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкопывают и крадут; / Но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляет и где воры не подкопывают и не крадут".

          ...Но вдруг пополз мертвящий хлад / По телу от ступней...-- ср. с подобным же описанием в поэме "Гиперион".

          Иль ниспошли ползучую чуму...-- "...с одной стороны, Аполлон является борцом против всякого зла и всего нечистого... с другой стороны, древние же предания представляли его страшным богом смерти, посылающим заразы и поражающим своими далеко разящими стрелами людей и животных" ("Мифология греков и римлян". Составил Д-р Отто Зееманн. Москва, 1893. Стр. 32).

          Песнь II.

          "О смертный, чтобы ты уразумел..." -- ср. со словами Архангела Рафаила (("Потерянный Рай", кн. V):

          "А то, что Человеку не постичь,
          Я разъясню, духовное сравнив
          С телесным; ведь возможно, что Земля
          Лишь тень Небес, и то, что там и здесь
          Вершится, больше сходства меж собой
          Оказывает, чем сдается вам".

          (Перевод Арк. Штейнберга).




    Home | UK Shop Center |Contact | Buy Domain | Directory | Web Hosting | Resell Domains


    Copyleft 2005 ruslib.us