Дэвид Кеслер. Мистические сюрпризы жизни и смерти

Дэвид Кеслер. Мистические сюрпризы жизни и смерти

 
  • Дэвид Кеслер. Мистические сюрпризы жизни и смерти
  • З Е Р К А Л О Т Р О Л Л Е Й
  • УДИВИТЕЛЬНЫЕ МЕТАМОРФОЗЫ ЛЮБВИ
  • Ф Л А М Е Н К О
  • ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ
  • СПИТЕ СПОКОЙНО, ДОРОГИЕ РЕВОЛЮЦИОННЫЕ МАТРОСЫ !




  •       © Copyright Дэвид Кеслер
          Email: ph.kesler@arcor.de
          Date: 01 Jan 2004






          (СБОРНИК РАССКАЗОВ)



























    З Е Р К А Л О Т Р О Л Л Е Й


          Хроника одной власти

          ...Жил-был тролль, злющий-презлющий... Он
          смастерил такое зеркало, в котором все доброе и
          прекрасное уменьшалось донельзя, все же негодное
          выступало еще хуже... Ученики тролля бегали с
          зеркалом по всему свету... Вдруг зеркало вырвалось
          у них из рук и разбилось... Миллионы осколков
          попадали людям в глаза. Человек с таким осколком
          начинал видеть все навыворот или замечать в каждой
          вещи одни лишь дурные стороны...
          Г.Х. Андерсен "Снежная королева"

          Националист ничего не имеет против иностранцев,
          это они против него, и он вынужден защищаться. Он -
          жертва, иностранец - преступник.
          Гюнтер Зинниг

          Петер шел по улице навстречу толпе и улыбался. Теплый осенний ветер развевал его светлые волосы, серый плащ придавал серо-голубым глазам стальной оттенок. Он нравился женщинам и знал это, некоторые даже оборачивались вслед ему. Но в тот день эти маленькие радости не волновали его. Все завершилось как нельзя лучше - наконец-то все волнения предыдущих дней остались позади, и он был избран председателем партии. До последнего момента он не был уверен в успехе, ведь, как ему было известно, голоса разделились почти поровну между ним и Паулем, его ближайшим другом. Перед самым голосованием Пауль подошел к Петеру и сказал:
          "Не знаю, что получится, но можно попробовать уговорить моих сторонников голосовать за тебя. Я ведь знаю, что ты хочешь стать председателем партии, и лучшей кандидатуры на этот пост не найти. Ты ведь прирожденный лидер. Чтобы победить на выборах, нужно быть таким, как ты, харизматической личностью, и тогда победа будет в наших руках. А мне это совершенно неважно, да и какой из меня, ко всем чертям, председатель, это с моей-то внешностью. К тому же, бросать работу в фирме я не собираюсь - без меня там пойдет все вкривь и вкось."
          "Это, конечно, заслуга только Пауля, что меня избрали единогласно." - подумал Петер, с благодарностью глядя на друга после голосования.
          Они были друзьями еще с молодых лет, и их дружба была всем хорошо известна. Их даже в шутку называли "два святых", намекая на святых Петра и Павла. Действительно, Петер представлял, так сказать, светскую сторону работы партии, тогда как Пауль был ее теоретиком и идеологом.
          Пауль был ведущим химиком самой крупной в стране фармацевтической фирмы, был ее мозговым центром. Благодаря ему фирма процветала, завоевывая все новые места на мировом рынке и получая многомиллионные прибыли. Он был небольшого роста, полный, с короткими, почти как у карлика руками и ногами. Его личная жизнь была скрыта за семью замками, и он не допускал туда никого, даже Петера, хотя они и были близкими друзбями. По началу Петер знакомил его с различными женщинами, молодыми и в возрасте, блондинками и брюнетками, но Пауль отвергал всякую мысль о женитьбе, говорил, что его жизнь и так интересна. Петер через какое-то время понял бесполезность идеи и оставил его в покое. Как бывает в таких случаях, начали поговаривать о каких-то извращениях, но прямых доказательств тому ни у кого не было, да и если прислушиваться ко всему, что говорят злые языки...
          Петер шел навстречу толпе и улыбался. Вдруг лицо его изменилось. Еще несколько мгновений назад это был симпатичный, улыбающийся человек, теперь его губы сжались, глаза позеленели от злости, кулаки сжались, как перед боем.
          Он увидел группу молодых людей, они громко разговаривали и смеялись. С первого взгляда было ясно, что это иностранцы.
          "Что им у нас надо? Как было хорошо без них, а тут они приехали, и жизнь стала просто невыносимой. От них только грязь и беспорядок, они заполонили все, куда ни глянешь, наткнешься на их противные рожи, и работу у наших граждан отнимают. Говорят на своем тарабарском языке, а нашего из лени и врожденной тупости выучить не могут и не хотят. Ну ничего, как только мы прийдем к власти, ни одного у нас не останется. Я уж постараюсь."
          Петер совсем не был злым человеком, он был скорее даже добрым, прекрасным семьянином, который любил свою жену и детей, хороший и верный друг. Просто он не любил иностранцев. Вернее не так, он не любил только тех иностранцев, которые приехали на его родину и поселились на ней. Он ничего не имел против турок в Турции, поляков в Польше, африканцев в Африке, арабов на Востоке. Жили бы у себя и к нам бы не совались. Но здесь, ходить по улицам вместе с ними - ни в коем случае!
          Петер был националистом. Его друзья, жены его друзей, дети его друзей были тоже националистами. И партия, председателем которой он был только что избран, проповедовала националистическме идеи и называлась Националистической.
          Прийдя домой, он первым делом поцеловал жену, затем пожал руку сыновьям. Но первым встретил его все-таки Вотан, верный пес, с домашними туфлями хозяина в зубах.
          Вотан был гордостью Петера. Когда Петер решил, что каждая порядочная семья, а он считал свою семью порядочной, должна иметь собаку, то понял, что разрешить эту задачу будет не так уж просто. Ясно, что это должен быть обязательно пес, обязательно чистых кровей, обязательно овчарка и обязательно национальной породы. Он прочел гору литературы о собаках ( "Ты никак собираешься писать диссертацию по кинологии." - говорила, смеясь, жена), посещал собачьи питомники и выставки, звонил по объявлениям и сам их писал, и всюду требовал родословную вплоть до пятого колена. Если над ним и не смеялись в лицо, то во всяком случае улыбались про себя. Ему это было безразлично. Наконец, удалось купить желаемого щенка.
          Когда Петер пришел домой со щенком, семья была разочарована. Вместо грозного стража, готового вцепиться в глотку каждого, кто посягнет на их честь, они увидели маленький пушистый комочек с бледно-голубыми бусинками любопытных глазок. Затем возникла еще одна важная проблема - как назвать щенка. Дети предлагали назвать его Амиго - он должен стать другом семьи; жена хотела бы, чтобы щенка назвали Рексом. Предлагали также Белло, Плуто, Вальдо. Но Петер отверг все эти клички. Амиго - имя иностранное, что неприемлимо, Белло подходит больше для беспородистой собаки, Плуто и Вальдо - очень заежжены, а Рекс - ни в коем случае, хозяин в доме должен быть один, а именно, он, Петер, и никого другого он не потерпит. И вдруг ему пришло на ум прекрасное имя - Вотан, национальное и звучное. Естественно, что щенка назвали Вотаном. Петер кормил его, ходил с ним гулять, учил разным командам, пожертвовав на воспитание Вотана три недели своего отпуска. Вотан привязался к Петеру, сразу выбрал его хозяином дома, так сказать, вожаком стаи, хотя в дальнейшем его кормила жена, а выгуливали дети Петера. Когда Петер приходил с работы, пес первым встречал его, а на улице ни на шаг не отходил от хозяина, зорко следя за тем, чтобы никто его не обидел.
          Наконец, вся семья собралась у праздничного стола - там стояли различные национальные блюда и по случаю торжества даже бутылка французского коньяка.
          К этому напитку приучил Петера его отец, генерал старой школы, обожавший этот заграничный напиток. Петер обычно пил пиво, но в праздники предпочитал, скрипя сердцем, сетуя на свою слабость, французкий коньяк, требуя, чтобы другие блюда были обязательно национальными.
          Дети, два сына, необычайно похожие на отца, на них он возлагал большие надежды, прочли Петеру сочиненные ими праздничные стихи, в которых говорилось о том, что они гордятся своим отцом, лучшим отцом во всем мире. Жена глядела на Петера влюбленными глазами.
          "Я не сомневалась, что председателем выберут тебя. Да и кого другого можно выбрать, ты ведь единственный нормальный человек. У вас же в партии сплошные уроды, не только моральные но и физические. Иногда мне кажется, что в Националистическую партию вступают только люди неполноценные."
          Жену Петера звали Брунгильда, хотя при рождении родители назвали ее Брониславой. Ее дед, много лет проработавший в России, очень прилично знал русский язык и читал Пушкина, Тургенева и Чехова в оригинале. Любовь к далекой стране он передал сыну, который и дал своей первой дочке это диковинное славянское имя. Во времена нацизма он вынужден был закопать книги любимых авторов в садике перед домом, посадив на этом месте два куста роз - красный, в знак любви к России, и желтый, символизировавший (временную!) ей измену под тяжестью обстоятельств - человеком он был законопослушным. За двеннадцать лет книги истлели, но кусты разраслись до невероятных размеров, значительно превосходя по величине и красоте другие кусты роз, росшие в том же саду.
          Бронислава росла независимой девочкой со своими твердыми убеждениями и через какое-то время превратилась в красавицу - высокого роста с большими синими глазами и прекрасной фигурой. Но с преждним твердым характером.
          Петер влюбился в нее с первого взгляда и вскоре предложил пожениться.
          "Я люблю тебя, но если ты хочешь стать моей женой, тебе придется сменить имя. Я не могу жениться на девушке по имени Бронислава. Я понимаю и, возможно, даже уважаю славянофильство в твоей семье. Но я воспитан в других традициях."
          Когда Бронислава рассказала об этом отцу, тот рассмеялся: "И ты собираешься за такого замуж?"
          "Я люблю его и хочу стать его женой, чего бы мне это ни стоило."
          При замужесстве она взяла фамилию мужа и изменила имя на Брунгильду.
          Но славянофильские настроения семьи не прошли для нее даром. В тайне от мужа она посылала деньги в "Фонд Чернобыля" и тайком навещала детей, приехавших на каникулы из Белоруссии. Она была уверена, что в жизни каждой женщины должна быть какая-нибудь тайна, да и супруги не должны обязательно придерживаться одинаковых политических пристрастий, главное, они должны любить друг друга. Националистические взгляды мужа вызывали у нее вначале удивление, а затем и откровенную неприязнь, но она никогда не говорила об этом Петеру - мир в семье превыше всего. Она отказывалась вступить в Женский союз Националистической партии несмотря на просьбы, настойчивые просьбы и даже требования мужа. Детям она постаралась очень мягко и с большим тактом внушить, что несмотря на то, что отца надо не только любить, но и уважать, политика - не самое главное в жизни, есть вещи и поважнее, например, искусство, спорт, природа, профессиональные увлечения, не говоря уже о доброте и любви к людям.
          Брунгильда была прекрасной женой. Она родила Петеру, как он того и хотел, двух сыновей, готовила любимые блюда мужа, дом был в полном порядке, костюмы, рубашки, галстуки и обувь Петера всегда отличались элегантностью к восхищению и зависти сослуживцев и товарищей по партии.
          Правда, не все всегда было гладко. Вскоре после женитьбы Брунгильда сказала мужу, что хотела бы поехать в Париж и купить себе что-нибудь красивое.
          "Твоя жена должна всегда выглядеть элегантно."
          "Да ты с ума сошла. Что скажут мои партийные товарищи, когда увидят тебя, разодетую по парижской моде?" - в ужасе воскликнул Петер.
          "Посмотри, как одеваются наши женщины. Надо поискать страну, где одежда была бы так безвкусна и уродлива. Ведь ты бросишь меня, увидав одетой в такие наряды. А я этого не хочу."
          Они сошлись на том, что верхнюю одежду Брунгильда будет шить у отечественных
          портних, но нижняя должна быть обязательно парижской.
          "Ладно." - согласился Петер. - "Хорошо, что только я один буду видеть тебя в нижней одежде. Ты просто пользуешься тем, что я люблю тебя."
          Дети тоже вели себя странно. Старший, Кристиан, увлекался литературой и сам писал стихи, которые многим нравились. Младший, Маркус, был теннисистом и очень неплохо играл за сборную города среди молодежи.
          Праздничный обед удался на славу. Петер выпил три рюмкм коньяка и слегка захмелел, Брунгильда пила шампанское, а детям по поводу радостного события дали попробовать разбавленного красного вина. Вотану тоже было разрешено присутствовать на праздничном обеде, он лежал у ног хозяина и с любовью смотрел на счастливую семью.
          Внезапно зазвонил телефон. Звонил Пауль.
          "Нам необходимо немедленно встретиться." - сказал он.
          "Но ведь мы обедаем. Семья празднует мое избрание."
          "Это прекрасно, но семья, к сожалению, - не вся страна. Президентские выборы на носу, а у меня появилась очень важная информация. Ладно, празднуйте, я не хочу вам мешать, но завтра с утра мы должны встретиться в нашей пивной."
          В городе эта пивная пользовалась плохой репутацией - там часто сменялись владельцы, время от времени происходили убийства, полиция даже взяла ее на особый учет и охраняла, но посещалась она все равно плохо. Наконец, ее купил один из членов Националистической партии, и она стала местом встречь националистов. Они чувствовали себя в безопасности под бдительным оком полиции, проводили там съезды, приглшали националистов других стран, а рядовые члены партии приходили просто выпить кружку пива, поговорить, пожаловаться на жизнь и помечтать о том светлом часе, когда они придут к власти. Петер регулярно бывал в пивной и даже с отвращением ел там картофельный салат, который с детства ненавидел лютой ненавистью. (Брунгильда, зная это, навсегда исключила картофельный салат из домашнего меню).
          Но однажды, когда Националистическая партия проводила там свой очередной съезд, на котором дожны были обсуждаться важные вопросы, к пивной подкатила машина. Из нее вышли молодые люди подозрительной внешности и заняли соседние с делегатами съезда столики. Члены партии онемели от неожиданности. Молодые люди представляли собой действительно колоритное зрелище - хотя было достаточно прохладно, одеты они были в майки с неприличными надписями, их волосы были разукрашены во все цвета радуги, в носу, бровях, губах и даже в языке виднелись различные украшения. Они распивали пиво и громко пели песни непристойного содержания, сопровождая их откровенными жестами. Члены партии вежливо попросили их удалиться или по крайней мере не мешать, на что молодые люди со смехом послали их в места не столь отдаленные. Съезд был сорван.
          "Это происки иностранцев, они их подкупили, чтобы помешать нам." - говорили возмущенные товарищи по партии.
          Однако, странные молодые люди больше не появлялись, и пивная вновь стала местом сбора националистов.
          Когда Петер и Пауль встретились в пивной, Пауль начал сразу: "У меня, к сожалению, неутешительные новости. До президентских выборов осталось очень мало времени, и я попросил в тайне, не привлекая внимания соперников, провести опрос общественного мнения, чтобы определить расстановку сил. Должен сказать, что результаты оказались куда хуже, чем я предполагал. Наши идеи разделяют не более пятнадцати процентов населения, а отдать за нас голоса собираются и того меньше."
          "Что же делать? У тебя есть какие-нибудь предложения?" - в голосе Петера чувствовалась растерянность и даже паника. - "Я ведь знаю, ты, без сомнения что-то уже придумал."
          "Правда. Но я хочу, чтобы ты принял мое предложение, каким бы абсурдным оно тебе не показалось. Я уверен, что только это может нас спасти от поражения на выборах. Я уже давно понял, а опрос только подтвердил мое предположение, что националистические идеи не пользуются у населения большой поддержкой, вернее, они популярны, но большинство заражено ложной идеей демократии, а демократия и национализм несовместимы. Сейчас все буквально помешаны на экологии, это стало модным. Потепление климата, экологически чистые продукты, загрязнение воздуха и воды - только эти заботит наших граждан. Так вот, в своем предвыборном выступлении ты, как кандидат в президенты от нашей партии, должен сказать, что Националистическая партия меняет программу, будет теперь заниматься вопросами экологии и бороться за чистоту окружающей среды, за то, чтобы небо над нашими головами всегда было синим, и поэтому переименовывается в партию "Синие".
          "Я не понимаю, кто из нас сошел с ума - ты или я. Неужели ты это говоришь серьезно? Невозможно отказаться от националистической идеи, за которую мы боролись с момента образования партии."
          "Всему свое время. Как только мы придем к власти, восстановим нашу националистическую идею. Но сначала нужно получить ее, эту власть."
          "Мне кажется, что ты не представляешь себе трудности, с которыми мне, только мне, а не тебе и никому другому, придется столкнуться после такого предвыборного выступления. Не успею я его закончить, как начнуться возмущенные звонки и посещения членов партии, затем будут внеочередные выборы, и тогда прощай мое председательство, я уже не говорю о членстве в партии."
          "Нужно рискнуть. К тому же тебе не обязательно много объяснять, скажешь только об изменении программы и названия партии, и все. Никто ничего не поймет, а там уже придет время выборов. Нам необходимо победить, больше ждать нельзя. Для меня только неясно, с кем мы можем войти в коалицию, если не наберем абсолютного большинства - с левыми или с правыми, или еще с кем-нибудь. Впрочем, это не самое важное, главное - это победа."
          По пути домой Петер обдумывал предложение Пауля, и чем больше он думал об этом предложении, тем заманчивее оно ему казалось.
          Предвыборное выступление Петера было очень кратким и не произвело особого впечатления на население, можно сказать, оно осталось почти незамеченным. Как отметили корреспонденты, оно было значительно короче выступлений других кандидатов.
          "Неужели Бог услышал мои молитвы, и ты отказался от своей националистической идеи? Теперь я без стыда смогу смотреть людям в глаза." - сказала Брунгильда, встретив мужа после выступления.
          "А тебе этого очень хотелось?" - спросил Петер с иронией.
          Произведенный почти в след за выступлением опрос общественного мнения показал, что количество сторонников партии с новым необычным названием "Синие" и новой программой даже сократилось.
          Но, если и выступление осталось незамеченным среди населения, оно вызвало гнев у
          партийных товарищей. Не успел Петер прийти домой, как начались телефонные звонки. Первым позвонил один из рядовых членов партии и с гневом и хорошо улавливаемой иронией сказал, что не ожидал от председателя партии, за которого он сам голосовал, такого предательства. Он спросил также, сколько председатель-ренегат получил от иностранцев за это выступление и хватит ли ему этих денег на кругосветное путешествие. Терпение Петера лопнуло, он решил не отвечать на телефонные звонки. Затем начались звонки в дверь, но он приказал никому не открывать.
          Жизнь в доме Петера замерла. Он не выходил из дому, Брунгильда не ходила за покупками, детям было запрещено посещать школу, даже жалюзи на окнах были наглухо опущены. Вотан при очередных звонках и стуках в дверь не подавал и признаков жизни. Петер звонил только Паулю, чтобы хотя бы как-то иметь связь с внешним миром и быть в курсе происходящего за пределами забаррикадированной квартиры.
          "Ни о чем не беспокойся." - пытался успокоить его Пауль. - "Я верю своей интуиции, а она мне подсказывает, что нас ждет победа. Поэтому успокойся и предоставь событиям течь так, как им положено."
          Время текло медленно, атмосфера в доме была накалена до предела. Затем холодильник почти опустел, и Брунгильда прилагала огромные усилия, чтобы муж и дети не чувствовали голода. Она даже старалась готовить любимые блюда Петера, но тот потерял аппетит и только лишь сидел целый день без дела, почти ни с кем не разговаривая. Брунгильда была как всегда активна - она пыталась скрасить заточение, придумывала и рассказывала за столом различные смешные истории, выдавая их за быль, подбадривала и успокаивала мужа, занималась с детьми, чтобы те не отстали в школе. Дети боялись задавать взрослым вопросы и только перешоптывались в детской.
          Наконец, до выборов осталось три дня. Был прекрасный теплый вечер, и заходящее солнце окрашивало безоблачное небо в розовый цвет. Улицы были полны народу. Вдруг что-то темное на мгновение закрыло солнце, что-то блеснуло и с неба раздался оглушительный хохот. В этом хохоте звучало и торжество, и издевка. Люди посмотрели на небо - оно по-прежнему было безоблачным. Что же это было такое? Гроза? Молния? Гром? Скорее всего, это была молния, а затем гром. Ну действительно, кому это придет в голову взобраться на небо только для того, чтобы оттуда похохотать. Конечно, это была гроза с громом и молнией.
          Прошел еще день. Петер сидел и тупо смотрел на закрытое жалюзи окно. Зазвонил телефон. Петер машинально потянулся к нему.
          "Я не могу жить в неведении. Пусть самая страшная правда, чем эта неизвестность", - подумал он и с покорностью поднял трубку, готовый выслушать очередную ругань.
          Но это звонил Пауль.
          "Поздравляю, вот теперь-то мы победим. Вчера был опрос общественного мнения,
          а сегодня во всех газетах напечатано, что около двух третей населения будут голосовать за нашу партия. Так что победа нам обеспечена. Хватит затворничать, выходи на улицу!" - радостно говорил он.
          "Ты знаешь, я и сам не могу точно сказать, чему больше рад - твоему звонку или возможности поднять жалюзи и выйти. Еще немного, и я бы сошел с ума."
          Он выпустил детей погулять, а сам с Брунгильдой и Вотаном пошел в городской парк, где всегда было много гуляющих. По началу Петер с опаской озиралася, боясь встретить кого-нибудь из партийных товарищей, но потом успокоился - на него никто не обращал внимания. Вдруг он заметил, что один человек пристально на него смотрит.
          "Ну вот, теперь начнется..." - подумал Петер.
          Человек подошел к Петеру, дружелюбно улыбнулся и даже снял перед ним шляпу.
          "Мне кажется, я узнал вас. Я уверен, что вы ведь наш будующий президент. Да, да, я не ошибся, все мы будем голосовать за вас и вашу партию. Ваше предвыборное выступление мне очень понравилось. Такой человек нам нужен, народ истосковался по сильной власти."
          Их стали окружать, люди улыбались, старались сказать что-нибудь хорошее. Петер тоже улыбался.
          "Конечно, это очень приятно, когда видишь, как тебя любят. Но я не понимаю, почему ты принимал поздравления с улыбкой превосходства." - сказала Брунгильда, когда они пришли домой после прогулки.
          "Ты ведь слыхала, народ хочет сильной власти. И он ее получит. А лидер должен быть вожаком и не опускаться до простого люда. Его должны не только любить, но и бояться."
          Петер был горд собой. Наконец, похоже, сбывается его давнишняя мечта, о которой он раньше даже и думать не мог. Он уже видел себя то в президентском дворце, то выступающим перед парламентариями, то проезжающим по стране среди ликующей толпы в роскошном бронированном автомобиле. ( "Почему обязательно в бронированном?" - мелькнуло у него в голове.)
          Выборы действительно прошли без сучка и заторинки. Большинство населения, даже больше, чем ожидалось, отдало свои голоса за партию "Синие", так что вступать в коалицию с левами или правыми к счастью не было необходимости.
          Газеты, радио и телевидение славили новую партию и нового президента, город был увешан портретами Петера в окружении национальных флагов, а люди с улыбкой говорили, что черный цвет флага прекрасно гармонирует с цветом костюма президента, красный - с цветом его галстука, в то время как золотой символизирует богатство и процветание страны. Правда, обозреватели некоторых газет с удивлением отметили странность ситуации - как это могло случится, что Националтстическая партия, которая с момента своего образования отстаивала националистические идеи, перед самыми выборами резко изменила свой политический курс, начала интересоваться вопросами экологии и победила кур, да еще и с таким преимуществом.
          Когда Петер первый раз приехал в президентский дворец, гвардейцы встали по стойке смирно и отдали честь, швейцар снял шляпу, приветствуя нового хозяина. Президентский кабинет был действительно великолепен - антикварная мебель, хрустальные люстры, картины. Секретарша была молода и очень привлекательна. Но Петер решил все изменить, не должно остаться и духа от прежднего президента. Над своим креслом он приказал повесить портрет человека, который был предтечей партии, а в другом конце кабинета - портрет композитора, гордости нации, который посвещал все оставшееся у него от написания музыки время борьбе с композиторами других национальностей, приехавших незванными в страну, были пришельцами и вместо благодарности за приют, старались привнести свой чуждый менталитет и моральные принципы в страну их принявшую, а по сему не имевшие права писать музыку. Секретаршу нужно тоже сменить. Это должна быть пожилая дама, пусть даже и не очень красивая, но обладающая определенным шармом, и обязательно верный член партии, которая будет тайком докладывать шефу о настроении подчиненных.
          Не раздумывая, Петер предложил Паулю на выбор или место вице-президента или главы правительства, но тот на отрез отказался.
          "Я не хочу занимать никакой официальной должности. Мне больше нравится роль "серого кардинала". Если тебе понадобится моя помощь, ты ее всегда получишь. И мне совершенно не хочется, чтобы моя физиономия красовалась на страницах газет." - сказал он твердо.
          Первое выступление Петера в роли президента перед парламентариями была произнесена эмоционально, длилась около двух часов, неоднократно прерывлась аплодисментами и транслировалась по всем радио- и телевизионным программам. Среди прочего он сказал: "...Положение в стране нельзя назвать хорошим. Мы едим плохую пищу, пьем грязную воду, небо над нашими головами серо от дыма. С этим мериться нельзя, и мы будем с этим бороться... Пора очистить нашу страну от тех, кто загрязняет нашу землю, кто отнимает работу у наших граждан... Настало время напомнить нам всем, что мы - народ избранный, пора вернуть утраченное величие, чувство национальной гордости и покончить с чуждыми настроениями и желанием уподобляться другим нациям и культурам... Я обещаю вам, что сделаю для зтого все, что в моих силах, можете мне верить. Я полон сил и желания!..."
          В перерыве к нему подошел Пауль. "С первой задачей ты справился блестяще. Я знал, что ты прирожденный оратор, но ты превзошел себя самого. Однако, мне кажется, я даже в этом уверен, еще не пришло время открыто говорить о наших националистических идеях. Нужно повременить, так можно и спугнуть избирателей."
          "Ты забываешь, что президент - я, а не ты. Когда мне понадобятся твои советы, я не забуду обратиться к тебе. А пока я в них не нуждаюсь."
          Пауль ничего не сказал, только посмотрел на Петера и отошел. Петер почувствовал раскаяние.
          "Он ведь мой друг, зачем я сказал ему такие обидные слова. Мне же придется часто обращаться к нему за советом. К тому же Пауль прав, еще не наступило время для того, чтобы во весь голос, не скрываясь, заявить о том, что мы - националисты. Нужно перед ним извиниться."
          Время для извинения как-то не приходило - Петер был занят формированием кабинета министров, затем нужно было выступить перед нацией. Он решил отказаться от традиционного телевизионного обращения. Выступить перед народом с балкона президентского дворца - вот блестяшая идея!
          Несмотря на дождливую, прохладную и ветренную погоду собралось много народу. Петер не сказал ничего нового, просто другими словами повторил в сокращенном виде свою парламентскую речь. Но люди остались довольны, особенно понравилось им те места выступления, в которых новый президент упомянул о борьбе с безработицей и загрязнением окружающей среды.
          Правда, не обошлось и без ложки дегтя. В некоторых газетах появились иронические статьи о том, что новый президент, хоть и прекрасный оратор, не сказал ни одного слова о том, как будет бороться с безработицей, что у него нет ни четкой экономической, ни политической программы, мысли его настолько запутаны, а предложения настолько длинны, что в конце забываешь о том, что было сказано в начале.
          Когда Петер узнал об этом, он рассверипел. "Нужно закрыть рот писакам, которые не разделяют наши взгляды," - сказал он министру внутренних дел. - "Если они не понимают, что меня избрал народ, мой долг поставить их на место."
          "Но это невозможно, мы ведь живем в демократической стране. Я, говоря откровенно, не совсем представляю себе, как это сделать."
          "Разве мы не члены одной партии? Мне казалось, что мы понимаем, должны понимать, друг друга с первого взгляда." - сказал Петер, и в его интонации появились неизвестные даже ему самому капризные, но одновременно и повелительные нотки.
          Вскоре появились сообщения, что вначале в столице, а затем и в других городах несколько журналистов расстались с жизнью - одни по невнимательности при пользовании автомобилем или переходе улицы, другие по собственному желанию. Оппозиционные статьи стали появляться все реже, а затем и вовсе исчезли со страниц газет и журналов.
          Петеру однажды доложили, что несмотря на безграничную любовь к нему простого населения, в народе появились уже недовольные бездеятельностью правительства, правда, среди небольшой части населения, а именно, среди интеллигенции, и нужно срочно что-то делать, время не ждет. Так можно и потерять доверие.
          То, что нужно было срочно что-то делать, не вызывало сомнения, но как действовать, это было президенту не совсем ясно. После длительного колебания Петер решил позвонить Паулю. Они не виделись, даже не говорили по телефону уже несколько недель, чего раньше никогда не было.
          В начале разговора Пауль отвечал сухо, но когда Петер попросил забыть их последний разговор - он был, без сомнения, неправ и извиняется, - когда он сказал, что многолетняя дружба значит больше всего и что он нуждается в советах друга, Пауль оттаял и обещал приехать как можно быстрее.
          "Я не большой специалист в вопросах экологии, можно сказать, что никакой, и ты это тоже хорошо понимаешь. Но пришло время действовать, ждать больше нельзя. Поэтому мне срочно нужен твой совет. Понимаешь, срочный." - В голосе Петера слышалась не только растеренность, но и тревога.
          "Я сам об этом уже долго думаю, но не хотел тебе звонить первым, хотел подождать, пока с тебя спадет увлечение должностью президента, и ты мне сам позвонишь. Ладно, забудем нашу последнюю размолвку, будем надеяться, что она будет последней," - сказал Пауль. - "Сейчас все говорят о парниковом эффекте из-за увеличенияя содержания углекислоты в атмосфере и обвиняют в этом развивающуюся промышленность и большое количество атомобилей и самолетов. Пообещай населению, что ради сохранения хорошего климата твоим декретом увеличивается налог на бензин, частные автомобили и авиабилеты."
          "Уже сейчас я могу себе представить, что будет в стране. Ведь у большинства населения есть свои машины, а в отпуск они предпочитают летать, а не ехать поездом. Скандала не обберешься."
          "А ты не говори, на сколько собираешься увеличить налог. Главное - пообещать и выполнить, а как выполнить, это уже неважно. Бедняки обрадуются и от злорадства будут смеяться над богатыми. А ты увеличишь налог на десятые доли процента и через пару месяцев в целях укрепления экономики и под нажимом граждан, которые засыпят тебя письмами, отменишь свой декрет. Уж поверь мне, это только укрепит твой авторитет."
          "Что бы я делал без тебя, без твоих советов и помощи? Пауль, ты отказался от должности вице-президента, может быть теперь согласишься стать премьером."
          "Премьер у тебя уже есть. Я хочу быть просто твоим тайным советником по делам государственной безопастности.." - ответил Пауль и в его глазах появился нехороший блеск, от которого Петеру стало не по себе. - "Только на таких условиях я могу согласиться."
          Хотя выступление Петера со ступеней президентского дворца было встречено без особого восторга, однако и выступлений недовольных тоже не было. Думали о том, что налог будет большим, но когда оказалось, что он составит от 0,12 до 0, 14%, все успокоились. Остались лишь недовольны люди более чем среднего достатка, как никак копейка рубль бережет. Но остальная часть населения не высказывала особой печали или восторга - народ был законопослушным и любил президента.
          Мужчины полагали, что президент испускает лучи уверенности, и только он способен привести страну к полному благополучию. Женщины считали его необычайно элегантным и сексуальным. Следуя сложившейся традиции, как мужчины, так и женщины называли Петера не иначе как "наш любимый президент". Почта Петера была переполнена письмами женщин и мужчин не только с откровенными объяснениями в любви, но и неприкрытыми предложениями разделить с ним ложе. Секретарь не знал, что делать с этими письмами, и несмотря на все попытки их уничтожить, некоторая часть все-таки попадала на президентский стол.
          Петер был растерен, он не знал, как должно реагировать на эти любовные письма, - со всеобщей любовью было все ясно, - и даже показал несколько из них Брунгильде.
          "Я могла предположить все, что угодно, только не это. Никак не ожидала, что мы такой сексуальный народ. Теперь уж наши соседи - французы, итальянцы и испанцы, - считавшие нас недостаточно темперементными и рассчетливыми в любви навсегда замолкнут, ты выбил у них из рук основной козырь. И, конечно, ты можешь гордиться тем, что стал первым в истории сексуальным президентом." - говорила она между приступами безудержного смеха.
          Несмотря на успех, - во всяком случае, не провал, - первого президентского декрета, никто не заметил особых изменений климата в стране, хотя по данным Министерства экологии содержание углекислоты в атмосфере страны стало заметно ниже, чем в соседних государствах.
          "Мне кажется, что, наконец, наступило долголжданное время для провозглашения наших националистических идей. Народ меня любит и мне верит. Надо сначала получить поддержку интеллектуалов. У этих всегда свои особые взгляды на жизнь, если они и выступают против общего мнения, то из чувства противоречия или из желания покрасоваться и показать свою неповторимость. Среди них могут оказаться несогласные, но их задавит большинство." - подумал Петер и приказал собрать видных ученых со всей страны.
          "Дорогие друзья! После долгого раздумья я понял, что цвету нашей науки нужно доказать свою преданность нашей родине, народу и президенту. Пора очистить страну от пришлого люда, мешающего нам жить нормально. Я пригласил вас, людей различных профессий, надеясь на вашу помощь." - сказал он собравшимся.
          В зале раздался шопот недоумения.
          "Я не очень отчетливо понимаю, в чем будет заключаться наша помощь." - сказал один из ученых, человек уже немолодой и воспитанный в ставших уже немодными ложнодемократических традициях.
          "А я, коллега, прекрасно понимаю нашего любимого президента." - сказал другой. - "Как психолог и психиатр, как опытный ученый, ученый с мировым именем, могу с уверенностью сказать и, думаю, меня поддержат мои коллеги, что иностранцы, люди приехавшие из южных стран, приносят в нашу страну чуждый ей темперемент и менталитет. Они разлагают наиболее ранимую и подверженную чуждым влияниям часть населения - нашу молодежь, наше будущее. Я давно об этом писал в моих научных статьях и монографиях, но никогда не находил понимания. Может быть сейчас, при поддержке нашего любимого президента, меня поймут лучше."
          Пауль улыбнулся. "Я был уверен, что цвет нашей науки правильно понимает поставленную перед ним задачу."
          Неожиданно несколько человек встали, сказали, что не собираются принимать участия в этом шабаше, который не имеет ничего общего с научным заседанием, и покинули зал. В зале раздался шум негодования.
          "Пусть уходят, они нам только мешают. Они - не граждане нашей великой страны." - раздались выкрики с разных сторон.
          "Спосибо за поддержку и понимание важности ситуации. Я был уверен, что лучшая часть наших ученых останется и согласится со мной." - сказал Петер.
          Уверенными широкими шагами к трибуне направился высокий широкоплечий человек и заговорил, находясь еще в середине зала.
          "Я - физиолог, мои труды извстны во всем мире. Так вот, как физиолог, специалист по обмену веществ и дыханию, могу с уверенностью сказать, и это подтверждают мои исследования, что иностранцы, люди, приехавшие к нам из южных стран, на что совершенно справедливо указал уже мой уважаемый коллега, обладают более интенсивным обменом веществ, я уже не говорю о том, что они едят значительно больше мяса, сахара и хлеба, чем мы, а по сему потребляют значительно больше кислорода при дыхании и выделяют больше углекислога газа, чем наши дорогие граждане. Я думаю, что всякий здравомыслящий человек меня поддержит - им не место в нашей стране. Они только загрязняют атмосферу."
          "С нашими уважаемыми коллегами трудно не соглситься, - сказал президент Академии наук. - Позвольте мне подвести итоги. Как это ни печальным и недемократичным это может показаться, нужно признать, что настало время сказать иностранцам: хватит есть наш хлеб и загрязнять нашу природу. Я полностью поддерживаю мнение нашего любимого президента - долой иностранцев! Вот чего я не знаю, как поступить с теми людьми, у меня язык не поворачивается назвать их коллегами, которые покинули наше уважаемое собрание. Уверен, что наш любимый президент знает, что нужно с ними сделать. Не правда ли?"
          "Пусть это вас не беспокоит, мои дорогие сограждане. А быть ли им членами такого высокого учереждения как Академия Наук должны решить вы, ее представители и никто другой, даже не президент нашей великой страны. Я же хочу поблагодарить вас от всего моего сердца, которое бьется только во имя счастье нашей прекрасной родины, за понимание роли науки в жизни общества." - сказал с улыбкой Петер.
          Через несколько дней газеты сообщили, что на общем заседании Академии Наук часть ее членов была исключена за недостаточные успехи в области науки и за непонимание задач, стоящих перед страной.
          Несмотря на жару, Петер появился на балконе президентского дворца для очередной встречи с согражданами в черном костюме и при черном галстуке.
          "Вы все хорошо знаете мои демократические убеждения. Но для счастья и процветания нашей прекрасной страны мне ничего не остается, как поступиться частью демократических свобод. После встречи с видными учеными страны, которые доказали, что присутствие иностранцев нарушает экологическое состояние нашей родины, я долго размышлял над тем, что же важнее - позволить иностранцам продолжать губить нас или твердо заявить, что им не место в нашей прекрасной стране, что им нужно немедленно уехать. Поверьте, это было не простое решение." - В глазах президента появились слезы. - "Но я должен быть твердым, ведь счастье сограждан сейчас в моих руках."
          Площадь перед дворцом огласилась аплодисментами.
          И был отдан приказ - иностранцы должны немедленно покинуть страну. Некоторые из них приходили на сборные пункты самостоятельно, целыми семьями, но большинство не хотело уезжать. Пришлось вылавливать их с собаками, которые могли
          отличить чужеродный запах иноплеменников от благородного запаха коренных жителей страны.
          Газеты и телевидение объявили, что после отъезда иностранцев воздух и вода в стране в корне улучшился и продолжает быстро улучшаться.
          Петер приезжал в президентский дворец, часами сидел в своем кабинете, но ни одна мало-мальски интересная мысль не приходила в голову. Обращаться опять за советом к Паулю не хотелось, в конце концов, ведь президент - он, а не Пауль.
          Неожиданно ему пришла в голову идея, которая могла бы спасти казалось бы безвыходную ситуацию.В своем очередном обращении к нации он объявил, что выпускает новый декрет, по которому все люди в стране, от мала до велика, должны отныне носить маски, в которых выдыхаемая углекислота будет превращаться в кислород, что позволит еще больше изменить климат в лучшую сторону.
          "Я понимаю, это принесет вам излишние неудобства, дорогие сограждане, но у меня нет другого выхода. Улучшение климата - вот наша основная задача, и я прошу понимания в этом важном для всей страны вопросе."
          Оказалось, что маски стоят денег, которых в государственной казне нет, поэтому каждый должен покупать их за собственный счет. Предприимчивые люди оказались как всегда не высоте. Были выпущены маски для мужчин и маски для женщин, простые, доступные каждому, и маски, разукрашенные различными рисунками, отделанные мехом, бисером или даже драгоценными камнями. Кокетки украшали маски брошками или ожерельями, приделывали к ним искусственные уши с серьгами, а панки расписывали их различными графити, часто неприличными.
          Но носить маски оказалось делом не особенно приятным. Тем более, что, к несчастью, началась жара. Люди задыхались, теряли сознание, в результате резко увеличилась смертность среди стариков и новорожденных.
          Совершенно неожиданно на стенах домов в столице и некоторых крупных городах появились листовки, в которых объяснялось, что маски - затея глупая, которая кроме болезней и лишней траты денег никакой пользы природе принести не может.
          Петер почувствовал ярость, потом пришла обида.
          "Вот она, людская благодарность. Я днями и ночами думаю о том, как сделать народ счастливым, а что получаю взамен?"
          Вскоре зачинщики - ими оказались студенты университетов, - были пойманы, арестованы и после краткого суда отправлены в тюрьму.
          С балкона президентского дворца Петер выразил недоумение, как среди такого работящего и любящего свою страну и своего президента народа могли затесаться неблагодарные, и обещал беспощадно бороться с ними. Глядя на президента влюбленными глазами, присутствующие выразили аплодисментами полное согласие с любимым президентом.
          Вышедшие на завтра газеты в один голос сообщили, что несмотря на старания врагов ношение масок привело к значительному улучшению экологического состояния страны - произведенные исследования указывают на продолжающееся снижение содержания углекислого газа и увеличение кислорода в атмосфере страны.
          Народ ликовал.
          Петер был тоже доволен, хотя и понимал, что необходимо действовать, продолжать действовать, выпускать декрет за декретом. Ведь любовь - даже любовь народа к президенту - вещь в себе и требует постоянного подтверждения. Нужно все время ее доказывать. А то глядишь, а любовь-то уже и прошла. Да и всякая любовь - штука иррациональная, никто с уверенностью не может сказать, почему она возникла и почему вдруг ушла безвозвратно.
          Однако в семье президента не все было так безоблачно, как в стране.
          Брунгильда, любящая и любимая жена, мрачнела на глазах, дети, любимые сыновья, надежда отца, стали его чуждаться.
          "Петер, дорогой, опомнись." - сказала Брунгильда. - "Неужели ты не понимаешь, что не годишься на роль диктатора? Да и какой из тебя диктатор? Да ты больше похож на комедийного злодея, чем на диктатора. Ты выгнал иностранцев из страны, но это не улучшило жизни. Страна потеряла свою прелесть, свою многоликость, она стала серой и однообразной. Оглянись и посмотри по сторонам - по улицам ходят толпы в масках, ну прямо венецианский карнавал! Не хватает только спектаклей с стиле comedia del` arte и танцоров тарантеллы. Это не нравится не только мне, но и многим другим, хотя народ наш законопослушный, и все предпочитают молчать на людях. Ты просто ничего не знаешь настроения граждан, тебе известно только то, о чем тебе докладывают. Выйди на улицу и поговори с людьми. Опомнись, пока не поздно!"
          Она даже обратилась к отцу за советом.
          "Народ верит не тем, кто говорит правду, а тем, кто говорит то, что хотят услышать. Один русский сказал, что любят не самую красивую женщину, а ту, которую любят. И с этим ничего нельзя поделать."
          Дети уклонялись от разговоров об успехах в школе, об их увлечениях, о друзьях. Петер находил утешение только в Вотане. Только верный пес продолжал смотреть на хозяина влюбленными глазами.
          И все-таки ощущение собственной значимости не оставляло Петера, даже несмотря на неурядицы в семье.
          "Не все так уж плохо, как это кажется Брунгильде," - подумал он. - "Народ счастлив и любит меня."
          На одном из заседаний Кабинета Министров совершенно неожиданно для Петера выступили сразу Министр внутренних дел и Министр Госбезопастности. В один голос они заявили, что количество недовольных политикой правительства растет с каждым днем, и совершенно неясно, как с ними бороться.
          "Очень просто." - ответил Петер. - "В тюрьму. Там они поймут, что со всенародно избранной властью шутки плохи."
          "Позволю себе заметить, дорогой президент, тюрьмы переполнены. Мы нарушаем все нормы гигиены." - грустно сказал Министр внутренних дел.
          Надо сказать, что в стране до этого была низкая преступность и не было необходимости в большом количестве тюрем, они и так на половину пустовали.
          "А я знаю, что нужно делать." - сказал Министр государственной безопастности.- "Как известно, строительство тюрем - вещь дорогостоящая. В стране нет таких денег. Но зато в стране есть прекрасный опыт строительства и использования концентрационных лагерей. Нет, не подумайте, что я предлагаю травить бунтовщиков отравляющим газом, а затем сжигать в печах. Я - не изверг и не каннибал. К тому же, это просто люди, которые во-время не поняли правильность нашей политики. Вот посидят в лагере на строгой диете и скинут лишние килограммы, занимаясь общественно полезным трудом. Им даже не нужно будет тратиться на спортивные студии. Только мне кажется, народу незачем знать об этом. В случае неудачи каждый сможет с уверенностью сказать, что ничего не знал о существовании таких лагерей в нашей демократической стране."
          Петер заколебался. Предложение Министра Госбезопасности показался ему заманчивым, но что скажут соседние страны? Еще не пришло время с ними ссориться.
          Он пригласил к себе Пауля.
          "Ты хотел стать моим тайным советником и им стал. Теперь я нуждаюсь в твоем совете." - и он рассказал о заседании Совета Министров. "Мне очень импонирует предложение о строительстве концлагерей. А как ты думаешь?"
          "Нет, так дело не пойдет, дорогой друг," - сказал Пауль. - "Я всегда давал тебе хорошие советы, иногда рискованные. Но при этом я всегда был уверен, что они стоят того, чтобы рискнуть. Как сказал Оскар Уальд, основное правило игры с огнем в том, чтобы не обжечься, и обжигаются только те, кто не знают этого правила. Так вот, я не собираюсь обжигаться. В случае провала истории с концлагерями ты свалишь все на меня, и только я один окажусь виноват, а ты выйдешь сухим из воды. "
          "Но ведь народ любит меня. Он мне все простит. А о тебе никто даже и не подумает."
          "Правильно, народ тебе все прощает, потому что любит, но еще и боится, вернее не тебя, а ту систему, которая существует. Почему ты не хочешь понять, что дело не в концлагерях, и без них можно создать в стране такое, что любой побоиться даже рот открыть. Но ты недостаточно тверд, чтобы совершить такое. Да, народ тебя любит, А любовь и страх несовместимы. Любовь приемлет только один вид страха - страх потерять любимого человека."
          "Довольно!" - сказал Петер раздраженно. - "Мне надоели твои лирические рассуждения. Я и не предполагал, что ты такой слюнтявый романтик."
          "Мы вообще-то романтическая нация, разве ты не знал этого?"
          "Я прошу тебя только сказать, что мне делать?"
          "Решай сам. Незаменимых людей нет. Можно найти и тебе замену."
          "А как же наша дружба? Ты ведь всегда говорил, что ты - мой друг. Что же теперь изменилось?"
          "Времена меняются. Раньше ты всегда советовался с партией, со мной тоже. Теперь у тебя мания президентского величия, ты принимаешь решения сам и думаешь, что всегда поступаешь правильно. Так дело не пойдет. Если ты не изменишься, то, возможно, вскоре мы будем вынуждены поискать другого, более сговорчивого."
          "Ах, вот как, тогда запомни, так просто я не сдамся. Не забывай, что я президент и в моих руках вся власть."
          "А в моих - вся государственная безопастность." - и он посмотрел на Петера так, что у того екнуло сердце.
          "Со мной просто так не разделаешся, и не мечтай."
          Поползли различные слухи о том, что какой - то злой волшебник, приехавший откуда-то издалека, другими словами - иностранец, околдовал дорогого президента и заставляет его совершать неподобающие поступки. А президент, человек не только красивый, но и добрый, ничего не может с этим поделать, поэтому его можно понять и простить.
          Вскоре в одной из газет появилась заметка о том, что теперь, когда иностранцы покинули страну, наступило время гражданам подумать о том, как доказать свою принадлежность к коренной национальности. Что греха таить, одно время были распространены смешанные браки, а по сему, детей, внуков и правнуков от этих браков нельзя причислить к людям чистой рассы. Автор не говорил прямо, только намекал, что неплохо было бы своевременно избавиться от этих полу- и четвертькровок, пока они не наделали бед. Заметка была подписана: "Друг народа".
          "Ну, впрямь - второй Марат." - подумал Петер. - "Кто бы мог написать эту заметку?"
          В дурном настроении он пришел домой. Его встретил Вотан, жалобно воя. В доме было так тихо, как будто бы там никого не было. Петер позвал жену, затем детей, но ему никто не ответил. Дом был пуст. На столе в гостинной он нашел два конверта.
          Первый был от жены:

          Я ухожу от тебя, потому что не могу и не хочу жить с тираном. Впрочем, какой из тебя тиран? Ты - шут. Но в том и другом обличьи ты мне не приятен.
          Бронислава.

          Второй был от детей:

          Нам стыдно, что мы - твои дети.
          Кристиан. Маркус.

          "Они ушли, ну и пусть. Теперь у меня есть другя жена - моя страна, и другие дети - мой народ. Я счастлив с моей новой семьей!" - подумал Петер.
          Выяснилось, что Бронислава приняла православие и постриглась в монахини в маленьком монастыре в горах. А дети как в воду канули. Только через много лет стало известно, что Кристиан стал врачом и работает в госпитале в Малазии. Маркус увлекся левыми идеями, вступил в армию синдинистов и погиб в джунглях Южной Америки.
          На следующее утро Петер решил зайти к премьер-министру и поговорить по душам узнать, как обстоят дела в стране, каковы настроения граждан. Он знал приблизительно обо всем этом, но услыхать другое мнение тоже было интересно. Он уже издали увидел, что к двери прикреплен рисунок, показавшаяся ему деревом с разноцветными листьями. Подойдя поближе, он рассмотрел рисунок, на котором действительно было изображено дерево, только гинеологичесое. Корни его уходили в далекое прошлое, во времена Фридриха Барбароссы. Дерево было мощным, со множеством ветвей, разукрашенных в разные цвета - красный синий, желтый, зеленый. А вершину дерева украшал он, премьер-министр, это ничтожество, который и место свое получил благодаря ему, Петеру, а так бы сидел где-нибудь в своем захолустном бюро и носу не показывал. Вот она, людская благодарность!
          "Так вот, кто этот новоиспеченный Марат - автор статьи. Никогда не думал, что он претендует на мое место." - подумал Петер.- "Надо утереть ему нос, и мне найти своих предков. Уверен, что мне тоже есть, кем гордиться."
          Вечером он поехал в архив. Однако директор архива категорически отказался показать ему единственное письмо, которое там хранилось.
          "Это письмо вашего прапрапрадеда, с надписью на конверте "Вскрыть через триста лет". Триста лет еще не прошли, и я не могу нарушить волю умершего."
          Петер умолял, грозил, но директор был непреклонен. Вдруг он неожиданно смягчился и отдал Петеру конверт. Петер раскрыл его. Там было письмо.

          Дорогие дети!
          Я не хочу причинять Вам неприятности и завещаю вскрыть это признание через триста лет, когда все забудется и станет неактуальным.
          Будучи послом в Персии, я влюбился в персианку и привез ее в Европу. Она жила в одном из моих поместий никому неизвестной и родила мне двоих сыновей, тебя, Франц, и умерла при родах, при твоих родах, Карл. Так что в Вас течет смешанная кровь, но об этом никто не знает и узнает только тогда, когда этого никто не будет стыдиться...

          Письмо выпало у него из рук.
          Он побрел домой. Вотан, увидев его, заскулил от страха, поджал хвост и забился под диван.
          "Вот что значит породистый пес. Он сразу понял, что во мне смешанная кровь."
          Петер почувствовал себя неуютно и понял, что не может больше оставаться один в этом пустом доме. Он хотел вывести Вотана, но не смог его нигде найти.
          "Тогда пойду один." - И вышел.
          Шел он долго, сам не зная куда, пока не очутился в районе красных фонарей.
          Он шел, не смотря по сторонам, не отвечая на предложения женщин. Улица была плохо освещена, дома почти не просматривались в полутьме, окна со спущенными жалюзи напоминали черные дыры. Одно из окон на первом этаже было ярко освещено красным светом. Оттуда раздавались крики, приглушенные оконным стеклом. Высокая женшина, одетая в черный блестяший костюм, в маске с прорезями для глаз и рта стегала плеткой голого мужчину, привязанного наручниками к стене, а тот истошно кричал: "Бей меня! Бей крепче! Как сладко, когда ты меня бьешь! Я умираю от счастья! Я буду платить тебе, сколько ты захочешь, только не уходи от меня! Я люблю тебя, люблю! Ты ведь меня не бросишь, будешь всегда бить меня?"
          Что-то знакомое было в этом голом мужчине, прикованном наручниками к стене - полное дряблое тело, короткие, почти как у карлика руки и ноги.
          "Пауль! Да ведь зто Пауль, мой давний друг, генератор националистического мировоззрения и мой тайный советник! Человек, которого боится вся страна хотя и не знает в лицо." -пронеслось в голове Петера.
          "Ну что, мой сладкий, хочешь тоже такого?"
          Перед ним стояла негритянка. Петер инстинктивно от нее отштнулся. Она не была уродлива, можно сказать, была даже почти красива, стройная, с длинными ногами, может с грудью несколько великоватой, не пропорционально большой по сравнению с изящным туловищем. Только кожа черная.
          "На такие фокусы я, увы, не способна." - продолжала она. - "Пойдешь со мной?"
          Петер хотел сказать ей: "Ты - негритянка.", но потом подумал: "Чего это я выпендриваюсь, во мне ведь течет перситская кровь.", и молча кивнул.
          Она оказалось нежной, искуссной в любви.
          "Профессионалка" - подумал Петер.
          "А того, мазахиста, мы все хорошо знаем. Он платит много, но ходит всегда к Сильвии, говорит, что любит ее, и ему больше никого не нужно. Да, любовь - штука странная." - рассказывала она ему.
          "Так вот почему он не хочет, чтобы его фотографии печатались в газетах." - подумал Петер. - "Ведь его здесь знает каждый."
          Он вдруг отчетливо понял, что ему больше не хочется жить. Друг его предал, оказался к тому же мазахистом (Петер не то что презирал представителей сексуальных меньшинств, он просто не понимал и не принимал их), сам он не чистых кровей, да и националистическая идея, основная цель всей его жизни, и та обернулась против него.
          Он встал, пошел в ванную комнату и закрыл дверь на ключ.
          Там он нашел длинное полотенце, один конец его прицепил к крюку, на котором висела лампочка, из другого сделал петлю, всунул в нее голову, и спрыгнул с маленькой табуретки.
          "Вот я ей отомстил, этой черной... Приедет полиция и скажут, что это она меня повесила, и приговорят к смерти..." - мысли неслись у него в голове, перегоняя друг друга, пока он не потерял сознание.
          Полотенце не выдержало груза тела и оборвалось. Петер упал и ударился головой о край ванны.
          Негритянка услышала шум, побежала к ванной комнате, но дверь оказалась закрытой. Она позвонила в полицию. Приехавшие полицейские взломали дверь и обнаружили залитого кровью Петера с петлей на шее. Они не сразу признали в этом голом человеке любимого президента. Скорая помощь доставила Пауля в больницу, где врачи несколько суток боролись за его жизнь. Наконец, членам правительства, пришедшим справиться о здоровьи президента, было сообщено:
          "Жизнь президента вне опасности. Но перенесенная травма так велика, что президент будет полным идиотом и до конца жизни вынужден будет передвигаться в коляске."
          Правительство было в полной растеренности. Что делать? Как сказать народу о случившемся несчастьи? Предлагали найти двойника, найти преемника, провести досрочные выборы под портретами президента, но эти предложения были сразу отвергнуты - никакой двойник, равно как и преемник не смогут заменить президента, его привлекательность, его ум. Досрочные выборы - неизвестно, что они принесут. Было решено объявить в стране чрезвычайное положение и положиться на верность армии. А пока устроить прощание народа с президентом, как всегда с балкона президентского дворца.
          Когда было объявлено, что президент после тяжелой травмы, полученной при исполнении службы, по состоянию здоровья не может больше исполнять свои президентские обязанности и хочет попращаться со своим народом, перед гражданами встала почти неразрешимя проблема, как нужно одеться. Нарядиться в праздничные наряды, как это было принято во время обращения президента к нации? Эта идея была сразу отвергнута - президент тяжело болен, и встреча с ним не праздник. Одеть траурные одежды - но ведь он еще жив, только болен, может быть даже вскоре выздоровеет. Решили одеться буднично, в то, в чем ходят на работу.
          Такого количества людей не видела никогда прежде старая площадь перед президентским дворцом. Мужчины и женщины, молодые и старые, дети и инвалиды в калясках стояли молча и не знали, что они увидят, в каком состоянии их любимый президент. Они не переговаривались, только ждали молча в напряжении.
          Наконец, на балконе появились члены правительства. Они везли коляску, на которой сидел президент. Безжизненное тело хотя и было привязано к коляске, все равно болталось в разные стороны, слепые глаза смотрели куда-то вдаль.
          Люди закричали в ужасе - они ожидали всего, чего угодно, только не этого.
          Премьер-министр зачитал прощальное обращение Президента. Все заплакали. Плакали мужчины и женщины, молодые и старые, дети и инвалиды в калясках.
          Вдруг раздался мелодичный звон, как буд-то зазвенели тысячи колокольчиков, и вся площадь оказалась усыпаной мелкими осколками зеркала. Осколки отражали заходящее солнце, бросая вокруг себя бесконечное количество солнечных зайчиков.
          Люди с удивлением смотрели друг на друга.
          "Посмотри на себя," - собратился к жене один человек. - "В этой идиотской маске ты похожа на слоненка, у которого крокодил окусил хобот."
          "А ты в своей маске похож на козла - из под нее высовывается твоя бородка." - ответила женя и начала смеяться.
          Смеялись все, мужчины и женщины, молодые и старые, дети и инвалиды в калясках, смеялись, указывая друг на друга пальцами.
          "Долой правительство тиранов! Да здравствует Свобода! Нужны новые выборы!"
          Новые выборы!
          Выборы!

          P.S. Известно, что история повторяется дважды: первый раз - в виде трагедии, второй раз - в виде фарса. А третий раз?












    УДИВИТЕЛЬНЫЕ МЕТАМОРФОЗЫ ЛЮБВИ



          Лючия была необычайно хороша собой. Ее голубые глаза и светлые длинные волосы, которые она к тому же еще подсветляла, наводили на мысль о том, что русалки обитают не только в сказках.
          Родилась она в семье не то чтобы очень религиозной, но с четкими моральными принципами.
          "Жизнь - это самое драгоценное, что есть у человека, и только Бог, никто другой, не может отнять ее у него. Запомни это хорошо." - часто говорила Лючии ее мать. Слова матери запали в душу девочки и повлияли на всю ее дальнейшую жизнь.
          В лет десять, насмотревшись фильмов о борьбе с мафией, Лючия решила пойти работать в полицию. Родители думали, что это не более, чем детское увлечение, и не стали возражать. Дети ведь всегда хотят стать полицейскими, пожарными, военными или фотомоделями, а когда вырастают, из мальчиков получаются продавцы или банковские служащие, девочки же становятся женами и матерями.
          "Я тебя не понимаю." - говорила Лючии Мария, ее ближайшая подруга. - "От сумасшедшей работы в полиции через несколько лет ты потеряешь свою красоту и превратишься в старуху. Нет, ты дожна участвовать в конкурсе на "Мисс Италию", выиграть его и стать киноактрсой, как Джина Лоллабриджида."
          Лючия пошла в полицию, чтобы бороться с несправедливостью, как другие идут в монастырь, посвящая свою жизнь служению Богу.
          Появление Лючии в полицейской школе вызвало скорее переполох, смешанный с восторгом, чем удивление. Такой красавицы никогда раньше не видело это старинное здание. Девушки не часто появлялись в школе, а если и появлялись, то не на долго, и были они как правило далеки от эталона женской красоты, может быть если и не совсем уродины, то уж конечно совсем не прелестницы. Первые несколько дней прошли комом - преподаватели заключали между собой пари, как долго новая курсантка продержится в училище, и обсуждали планы ее соблазнения. Курсанты не слушали объяснений на занятиях и только с восторгом глазели на Лючию. Постепенно жизнь в полицейской школе вошла в свою колею, тем более, что Лючия не подавала никаких поводов. Но некоторые, как преподаватели, так и курсанты, были настойчивы и не оставляли надежд овладеть если не сердцем, то хотя бы телом Лючии. Она была предметом их вожделения, который был так близко, но в то же время оставаясь недоступным.
          Однако Лючия не могла их понять. Все они были для нее братьями, а заниматься любовью с братьями ей как-то не приходило в голову.
          Она училась прекрасно, поражала преподавателей неординарным мышлением и способностью анализировать ситуации, тогда как остальные курсанты оказывались в тупике, не в состоянии решить поставленную перед ними задачу. И окончила полицейскую школу с отличием. Ей сразу же предложили остаться в школе преподавателем, но Лючия отказалась.
          "Я решила посвятить свою жизнь борьбе с преступниками, по-этому хочу работать в криминальной полиции." - сказала она твердо несмотря на уговоры директора.
          Решено было не направлять ее на съедение местным ловеласам в какой-нибудь маленький отдаленный городок на юге, хотя там и была острая нужда в полицейских. Директор даже взял с нее слово, что каждый год она будет приходить на выпускной бал родного училища. На том остановились, и Лючия поступила в распоряжение начальника одного из полицейских участков родного города.
          Начальник полиции, увидев ее, мрачно сказал: "Похоже, вы ошиблись адресом. Это полиция, а не демонстрация мод."
          "Я это знаю." - сказала Лючия холодно. - "Это вы ошиблись. Я не маникенщица, с которой у вас назначенно свидание и которую ожидаете с нетерпением. Я пришла сюда работать, и вовсе не маникенщицей."
          "Да уж, ты за словом в карман не полезешь." - начальник сразу оттаял и перешел на ты.
          Она сразу поставила все по местам и твердо заявила, что ни на что более кроме братской любви никому рассчитывать не нужно.
          Работа в полиции оказалась даже тяжелее, чем это представляла себе Лючия. Она приходила домой, в свою холостяцкую квартиру, наскоро съедала что-нибудь, купленное в ближайшей пиццерии, и засыпала как убитая. Но не смотря на изнурительную и подчас опасную работу она была довольна.
          Продвигалась по службе она быстро, через несколько лет была уже начальником группы криминальной полиции. В ее распоряжении было всего двое, но это были влюбленные в нее верные люди, готовые скорее умереть, чем ослушаться. Этой группе поручали самые запутанные и опасные дела, в которых другие уже сломали себе ноги.
          Мужчины-полицейские обсуждали создавшееся положение.
          "Женщина не может быть умнее мужчины," - говорили в полиции.
          "Может быть Бог задумал ее мужчиной, но по ошибке сделал женщиной." - говорили другие.
          "Не говори глупостей. Бог не может ошибиться. Здесь что-то не то." - говорили третьи.
          Ах уж эти итальянцы с их набожностью! Впрочем, от них ничего другого и ожидать не приходится, у них ведь сам Папа Римский под боком.
          Лючия была счастлива, наконец, исполнилась ее мечта, и она стала членом большой семьи, семьи полицейских, которые боролись с преступниками.
          Но она оставалась девственницей. Сексуальная революция не коснулась ее.
          "Ну что ты носишься со своей девственностью, как с драгоценностью. Уверяю тебя, этого никто не оценит. Я совершенно уверена, что в полиции тебя считают чудачкой и в тайне смеются над тобой." - говорила ей Мария.
          Мария была уже замужем. Ее муж был богат и на много старше нее, поэтому Мария не докучала ему своей любовью, для этого у нее были более молодые и достойные. Мария очень мало была похожа на святую Деву Марию, в честь которой была названа. Да, все изменилось. Сейчас по земле ходят толпы Анн, Агат, Пьеров, Михаилов, которые ничего не имеют общего со святыми, имена которых носят.
          Лючии не хотелось спорить с Марией. Работа в полиции приносила ей удовлетворение. Когда она приходила домой, иногда возникали мысли о том, что хорошо было бы завести собаку или хотя бы кошку, чтобы не быть так одинокой, но тут же отметала эту идею - заботиться о животных ведь некому, да и они будут скучать в ее отсутствии. К тому же одинокой она себя не чувствовала, для этого у нее просто не было времени.
          "Я счастлива, что приношу людям пользу. А отсутствие личной жизни можно и пережить. Моя личная жизнь - в моей работе в полиции." - думала она и засыпала.
          Но одно событие изменило ее жизнь. Ночью ее вызвали для опознания трупов полицейских, убитых на шоссе неизвестными. Приехав на место, Лючия была потрясена, увидев два обезображенных трупа со следами зверских пыток.
          Лючия несколько дней ходила под впечатлением страшного зрелища, перестала спать. И внезапно поняла, что боится. Она пыталась думать о чем-нибудь другом, отвлечься от страшных мыслей, но безрезультатно. Кроме того, ей не хотелось, чтобы в полиции знали о ее страхах.
          "А что, если меня поймают бандиты и будут пытать. Я плохо переношу боль, и этого не вынесу." - думала она, ворочаясь без сна в постели.
          Она стала нервной, в глазах появилось грустное выражение.
          "Цианистый калий, вот единственный выход из положения. От него умирают быстро и без всяких страданий." - пришло ей в голову.
          Она пришла к фармацевту, своему школьному приятелю, который был в нее когда-то влюблен.
          "Да ты знаешь, о чем просишь? Если кто-нибудь об этом узнает, меня будут судить за попытку преднамеренного убийства." - сказал он, но капсулу все таки ей дал.
          Дантист очень удивился, когда Лючия обратилась к нему с не совсем ординарной просьбой.
          "Зачем это вам нужно? Такая красивая женщина может жить спокойно, не опасаясь будующего."
          Лючия рассказала ему все: "Для меня лучше умереть сразу, чем долго страдать. Я одинока, когда я умру, по мне никто не будет плакать. Но я буду знать, что умру без мучений. Мне это очень важно, и вы должны меня понять."
          "Я вас понимаю, но, ради Бога, будьте осторожны. Вы можете раздавить капсулу совершенно случайно, и к чему это приведет, можете себе представить."
          "Не беспокойтесь, доктор, даю вам слово, я употреблю ампулу только в самом крайнем случае."
          И он вставил ей капсулу в искусственное дупло в коренном зубе.
          Страх сразу прошел, к ней возвратилась уверенность, но в глазах осталась грусть, что, впрочем, придавало им особое очарование.
          С Джузеппе она познакомилась случайно. Мария часто собирала у себя друзей и всегда приглашала Лючию. Когда Лючия не была занята в полиции, она с удовольствием приходила к подруге.
          "Познакомься, это - Джузеппе. Ты его еще не знаешь, он долгое время работал за границей," - сказала Мария. - "Он прекрасный человек. Я его очень люблю. Уверена, что он и тебе тоже понравится."
          Джузеппе был действительно очень милым, немного старше Лючии, с круглой головой и крепкой фигурой несколько склонной к полноте. Он не был красавцем, но когда он улыбался, все окружающие считали его очень привлекательным.
          Они оказались рядом за столом. Он рассказал Лючии, что несколько лет работал в Африке на автомобильном заводе, но долго не выдержал, захотелось домой. Рассказчиком он был великолепным, к тому же был остроумен.
          "Неужели вы работаете в полиции?" - удивился он, когда Лючия рассказала ему о себе. - "Я предполагал многое, но только не это."
          "Все думают, что я должна быть фотомоделью или актрисой, желательно в области стриптиза. Но я работаю в полиции, в криминальной полиции, и работа мне нравится." - сказала она со смехом. - "Я бы не хотела работать за границей. Не думаю, что мне стоит уезжать куда-то далеко, когда у нас в стране такая высокая преступность."
          Они почти весь вечер провели вместе, разговаривали, танцевали Он описывал так красочно жизнь в странах, где работал, что Лучия отчетливо все себе представляла. Вечер пролетел для обоих быстро, и при расставании они обменялись номерами телефонов.
          "Какой милый и интересный человек," - подумала Лючия, возвращаясь домой. Но на следующее утро она уже о нем не думала, у нее были другие проблемы.
          Через некоторое время позвонил Джузеппе и пригласил пообедать вместе. Лючия согласилась, но прийти не смогла - ее неожиданно вызвали в полицию. Она позвонила Джузеппе, чтобы отменить встречу, однако его не оказалось дома.
          Джузеппе позвонил на следующий день: "Мне очень жаль, что вы не пришли, но еще больше должны жалеть вы. Я заказал совершенно изысканные блюда. Ожидая, я съел свою порцию, а когда понял, что вы не придете, съел и вашу - очень жалко было денег. И это с моей-то фигурой. Я чувствовал себя Винни Пухом, который объелся медом. Если вы опять не придете, я рискую не пройти в дверь собственной квартиры."
          Не пришла она и во второй раз. Затем они все таки встретились. Вечер промелькнул, как один миг, и оба пожалели, что надо уже расставаться. Они встречалсь не очень часто, но расставались всегда с сожалением.
          Однажды Джузеппе сказал: "Мне кажется, я готовлю не хуже, чем в ресторане. Буду рад, если вы придете."
          Лючия посмотрела на него внимательно, а затем сказала: "Я бы пришла к вам с удовольствием. Но вы должны мне обещать, что не потянете меня в постель против моей воли."
          "Обещаю," - сказал Джезеппе и лукаво улыбнулся. - "Без вашего согласия я к вам и пальцем не притронусь. Приходите спокойно."
          Его квартира была хотя и небольшой, но прекрасно и со вкусом обставленой, на стенах висели картины. А уж о еде можно было бы слагать стихи. На первый взгляд, это могла бы быть традиционная итальянская кухня - овощи, спагетти, сыры, мясо, фрукты. Но соусы отличались пикантностью и своеобразием, мясо таяло во рту, а таких сыров Лючия никогда не то чтобы не ела, она даже ничего не знала о их существовании.
          Перед расставанием она сказал: "Теперь вы должны ко мне прийти. Только не ожидайте никаких изысков, у меня просто нет для этого времени."
          "По-моему, мы всречаемся не только для того, чтобы вкусно поесть." - сказал он. - "Мне необходимо видеть вас, хотя бы изредка."
          Лючия пришла в свою унылую холостяцкую квартиру.
          "Когда он увидит, как я живу, нашим отношениям придет конец. Ну какой мужчина захочет иметь дело с женщиной, которая работает в полиции и у которой нет даже времени, чтобы приготовить вкусную пищу, я уже не говорю ни о чем другом. Видно, мне суждено остаться одинокой."
          Она заказала пищу в ресторане, и когда Джузеппе пришел, стол был уже красиво убран, даже стояли цветы. Но он не проявил особого внимания ни к обстановке комнаты, ни к пище, которая была на столе. Всем своим видом он старался показать, что для него самое главное, это встретиться с Лючией, а остальное неважно.
          Так ходили они друг к другу один - два раза в месяц.
          "Существует мнение, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок," сказал как-то Джузеппе, собираясь уже уходить. - "Думаю, что не только мужчины, женщины не меньше мужчин любят вкусно поесть, и вы не являетесь исключением. Вам ведь нравится, как я готовлю. Поэтому, хотя бы для того, чтобы вы каждый день могли вкусно поесть, я предлагаю выйти замуж за хорошего повара, а именно за меня. Я ведь готовлю прекрасно."
          "Ну если это единственная причина, то я согласна" -сказала она. - "Только предупреждаю, я еще девственница."
          "Если это кажется тебе единственным препятствием, то обещаю, я его преодалею."
          Джузеппе остался у нее.
          "Что с тобой? Да ты вся просто светишься." - сказал начальник полиции, когда Лючия появилась на следующее утро.
          Свадьбу сыграли очень скромно, пригласили лишь несколько близких друзей. Лючия и Джузеппе решили пока не иметь детей. В свадебное путешествие они поехали на Сицилию. Джузеппе успел объездить почти весь мир, и куда поехать, было ему безразлично, Лючия так устала, что две недели ничего неделания на берегу моря казались ей пределом мечтаний.
          Джузеппе оказался неуемным любовником. После почти бессонной ночи они ходили как лунатики, крепко держа друг друга за руку, как буд-то боялись, чтобы их не разлучили.
          "Я так разленилась, что не представляю себе, что нужно опять идти в полицию. Оказалось, что это очень приятно, ничего не делать. Только прошу тебя, пойми меня правильно и не обижайся - сдержи свой пыл, мне ведь нужно работать, и я не могу приходить невыспавшейся." - сказала она в конце отпуска.
          "Неужели тебе неприятна моя любовь? Вот уж такого я от тебя не ожидал." - сказал Джузеппе.
          "Ну вот, ты и обиделся. Я тебя люблю, но у меня есть работа, которую я тоже люблю, и, чтобы работать, я должна высыпаться."
          "Хорошо, договорились. Я вовсе не хочу, чтобы моя любовь была для тебя обузой."
          Лючия засмеялась и потащила Джузеппе а постель.
          "Что, днем?" - закричал он с деланным ужасом.
          Начальник полиции, увидев Лючию, возвратившуюся из отпуска, сказал:
          "Тебе к лицу и любовь, и отпуск. Такой красивой я никогда раньше тебя не видел."
          "Почему же у тебя при этом такое грустное выражение лица?" - спросила она.
          "Ты наражаешь кучу детей, и тогда прощай работа. А полиция лишиться одного из самых лучших и любимых сотрудников."
          "Это тебе не угражает. Мы с Джузеппе решили пока не иметь детей. Пока. Мне очень хочется иметь детей от него. Это ведь так приятно иметь детей от любимого человека. Правда?"
          "Да, возможно." - сказал начальник полиции как-то неопределенно. Сам он был человеком холостым, и если у него время от времени были подруги, но иметь от них детей он не собирался, да и те не настаивали.
          Лючия после работы спешила домой.
          "Как хорошо прийти, а там тебя уже ждет любимый человек. Только теперь я стала понимать, как была одинока." - думала она.
          Джузеппе обычно приходил домой раньше жены, и Лючию уже ждал накрытый стол с различными блюдами. Голодная Лючия набрасывалась на еду и подметала почти все, что стояло на столе.
          "Если ты будешь так вкусно готовить, я располнею, и ты меня разлюбишь." - говорила она, с любовью глядя на мужа.
          "Ну, с твоей-то работой можешь есть спокойно. Да и полнеют только от плохой пищи, а я готовлю хорошую. К тому же, я ведь обещал перед свадьбой каждый день тебя вкусно кормить, и ты согласилась выйти за меня замуж только при этом условии."
          За несколько недель до выпускного бала полицейского училища Лючия получила как всегда приглашение и приписку директора с просьбой сказать несколько напутственных слов выпускникам.
          "Я сошью тебе платье, и ты покоришь всех." - сказал Джузеппе.
          "Я ведь прихожу после службы очень уставшей, у меня нет ни сил, ни желания бесконечно примерять платье."
          "Пусть тебя это не беспокоит, я сниму мерку один раз, остальное пусть тебя не беспокоит. Материю я куплю сам, по своему усмотрению, а тебе только останется надеть уже готовое платье."
          Когда Лючия появилась в новом платьи на выпускном балу под руку с Джузеппе, в зале раздались стоны, утонувшие в громе аплодисментов. Платье действительно было прекрасным - голубое из тонкого шелка, плотно облегавшее фигуру Лючии, ее шея была украшена агатовым ожерельем, на руках - черные перчатки.
          "Я скажу очень коротко." - сказала она. - "Моя мама часто мне повторяла: "Борись всегда с несправедливостью. И запомни: жизнь - это самое ценное, что есть у человека. Никто не имеет права отнять ее у другого." Я часто вспоминаю эти слова матери. И вы никогда не забывайте их."
          Лучия танцевала весь вечер с выпускниками, а Джузеппе сидел рядом с директором и с любовью смотрел на жену.
          "Вы не ревнуете?" - спросил директор Джузеппе.
          "Нет. Я всегда радуюсь, когда моя жена нравится другим." - ответил тот.
          Вечером после бала Лючия сказала мужу: "Жаль, что у меня такая работа. Будь побольше времени, я бы покорила весь мир. Так приятно чувствовать не себе восхищенные взгляды."
          "Скоро ты скажешь, что тебе мало меня одного и захочешь променять меня на кого-нибудь другого." - сказал Джузеппе, иронично улыбаясь.
          "И не мечтай об этом, лучшего мужа мне не найти. Я иногда думаю, что было бы, если бы мы с тобой не встретились. С моим пуританским характером я осталась бы навсегда одна, вскоре бы подурнела от старости и, как всякая старая дева, стала бы невыносимой."
          "Вот и хорошо, что ты это осознаешь, а то я уже загрустил." - сказал Джузеппе с лукавой усмешкой. Он смотрел на Лючию с любовью. - "Но мне тоже не хватает доли восторга. Тебе не кажется, что мои кулинарные таланты распространяются только на тебя одну, только ты ешь те изыски, которые я приготовил. Давай пригласим наших друзей, мне тоже хочется, чтобы и они мной восхитились. Кроме того, я хочу сшить тебе несколько платьев, чтобы, когда мы пойдем в ресторан или в театр, моим искусством восхищался весь зал."
          "Вот уж не знала, что я замужем за таким чистолюбцем."
          Джузеппе сшил жене еще одно платье. В театре, куда они пошли, Лючия ощущала на себе восторженные взгляды мужчин.
          "Благодаря тебе я почувствовала себя женщиной. Даже не только просто женщиной, а красивой женщиной. Что бы я делала без тебя?" - сказала она, стоя перед зеркалом. - "Мне не хочется снимать это платье."
          Они начали к себе приглашать друзей. Лючия каждый раз появлялась в новом платьи, приводя в восторг гостей, Джузеппе готовил прекрасные блюда. Но самое главное, было весело, и в доме царила атмосфера доброжелательства. Душой дома был, без сомнения, Джузеппе, его добрые карие глаза, улыбка и низкий певучий голос создавали ощущение домашнего уюта.
          "У вас я чувствую себя так хорошо, как нигде в другом месте." - сказал как-то один из друзей.
          Муж Марии, человек, занимавший хороший пост и бывавший на приемах не только в мерии, но и в местах повыше, тоже сказал: "Только у вас я чувствую себя как дома. Эти приемы, сборища в общественных местах, где все только едят, говорят о своей работе и своем богатстве, это так скучно."
          "Ну не говори, в приемах есть своя прелесть, которой нет нигде больше. Они мне просто необходимы." - возразила ему Мария. - "У Лючии и Джузеппе очень хорошо, но вечера у них, только среди друзей, которых мы знаем уже давно, не смогли бы заменить мне приемы в мерии."
          Однажды она утащила Лючию на кухню.
          "Я знаю, ты любишь Джузеппе. Если бы он не был хорошим человеком, он не был бы твоим мужем. Но ведь вы совершенно разные люди - ты активна, красива, покоряешь не только мужчин, но и женщин. Его же красавцем не назовешь, да, он очень мил, но он такой спокойный. Мне кажется, что он - человек без твердого характера. Тебе не скучно с ним? В мире ведь так много настоящих мужчин."
          "Нет, мне с ним не скучно. Я его действительно люблю, он дал мне счастье, которого я, возможно, и не заслуживаю. После тяжелой работы я прихожу не в холостяцкий неухоженную квартиру, где меня никто не ждет, а в дом, где есть уже Джузеппе, который меня любит. Я уже не говорю о том, что он прекрасный друг, неутомимый любовник, он великолепно варит, его блюдами восхищаюсь не только я, но и вы все. Он шьет мне такие платья, в которых я выгляжу красивее, чем есть на самом деле. Я люблю его, и лучшего мужа мне не нужно. А ты его просто не знаешь."
          Началась зима, противная итальянская зима с дождями и сыростью. В это время Лючия всегда чувствовала себя плохо, не физически, а морально. У нее было плохое настроение, она становилась раздражительной, приходила домой темнее тучи и мечтала только о том, чтобы никого не видеть и чтобы ее оставили в покое. Даже Джузеппе раздражал ее. А тут еще, как назло, резко возрасло количество преступлений, как уж не воспользоваться длинными ночами и плохой погодой.
          "Дорогой мой, не обращай внимания на мое плохое настроение. Я люблю тебя. Вот наступит весна, и все опять будет хорошо. А пока потерпи меня такой, какая я есть." - как-то сказала она ему, уходя в свою комнату.
          Джузеппе, зная ее зимнюю депрессию, старался ни в чем не противоречить жене.
          После рождества, которое они провели вдвоем и совсем неинтересно и не весело, Джузеппе сказал:
          "Хватит хандрить. Давай пригласим друзей перед сочельником, может это хоть как-то развеселит тебя."
          Лючия нехотя согласилась.
          Но день, когда должны были прийти гости, начался плохо. Около пяти часов утра, супруги еще спали, позвонили из полиции - обворовали "Банко ди маре", и несмотря на то, что Лючия была выходной, приказали немедленно начать расследование.
          "Вся надежда только на тебя." - сказал начальник полиции. - "С вечера две бригады не могут найти похитителей."
          Лючия работала целый день, и лишь за несколько часов до прихода гостей ей удалось напасть на след бандитов и арестовать их.
          "Ну и утерла же ты нос нашим мужчинам. Я всегда знал, что тебе цены нет." - сказал начальник полициии и на радостях расцеловал ее.
          Лючия думала, что похвала исправит ее дурное настроение, но, увы! все осталось по-прежднему.
          Она пришла домой. В гостинной Джузеппе цветными нитками вышивал скатерть.
          "Я решил, что в новом году у нас должна быть новая скатерть." - сказал он.
          Лючия ничего не ответила и ушла в свою комнату. Она была возмущена, даже оскорблена. На ум пришел разговор с Марией.
          "Боже, за что ты так наказываешь меня?" - думала Лючия. - "Мария совершенно права - он ведь не мужчина. Настоящие мужчины работают в полиции. За что я люблю его? Правду говорят, если Бог хочет наказать человека, Он лишает его разума. Если бы я не любила Джузеппе, я бы его убила. Но я люблю его и должна жить с ним до конца жизни. Это мне кажется очень несправедливым, я заслуживаю лучшей участи."
          Пришли гости. Лючия встретила их в старом платьи, в котором ходила в полицию, прежде, чем переодеться в униформу.
          Мария была удивлена.
          "Что с тобой? Ты выглядишь уставшей. У тебя неприятности на работе или ты поссорилась с Джузеппе? Может быть ты больна?" - спросила она.
          "Нет, все в порядке. Просто у меня плохое настроение. Это все из-за погоды."
          Встреча друзей прошла вяло и скучно. Джузеппе забыл вынуть во-время красное вино из холодильника, и оно не успело нагреться до нужной температуры. К тому же еда оказалась плохо приготовленной и невкусной: мясо было недосолено и плохо прожарено, торт - сырым внутри, кофе - недостаточно крепким. Гости ушли недовольные.
          Но больше всех была недовольна Лючия, она была просто взбешена и ушла в свою комнату, даже не пожелав Джузеппе доброй ночи. Она ходила по комнате и никак не могла успокоиться.
          "Я ненавижу его. Я никогда его не любила. Вся моя жизнь с ним была сплошной пыткой. Я это всегда понимала, но боялась сама себе в этом признаться. Хватит! Пора с этим кончать!"
          Она вытащила из письменного стола пистолет и пошла в спальню.
          Джузеппе уже спал, мирно похрапывая. Почти не глядя, Лючия выпустила в него всю обойму. Она посмотрела на окровавленное тело мужа, и только тогда до нее дошло, что произошло. Она упала на кровать, обняла мертвого Джузеппе и начала его целовать.
          "Что я сделала? Я убила любимого мужа, человека, дороже которого для меня нет во всем мире. Теперь я осталась одна, одинокая, без любимого человека."
          Она целовала окровавленное тело и плакала. И в этот момент она поняла, что она - убийца.
          "Я убила ни в чем неповинного человека. Я забыла слова моей матери, о том что самое ценное, что есть у человека, это его жизнь, и никто не имеет права ее у него отнять. А я отняла жизнь у Джузеппе. Мне нет оправдания. Теперь меня арестуют и будут судить. У меня не смягчающих обстоятельств, я убила любимого человека по прихоти, просто из-за плохого настроения, и меня приговорят к пожизненному заключению. Что такое женская тюрьма, я хорошо знаю, женщины там злые, они всегда говорят гадости и дерутся друг с другом. Когда же они узнают, что я работала в полиции, то станут издеваться надо мной и даже бить. И так до конца жизни, некому будет защитить меня. Нет, этого я не хочу. Лучше умереть сразу, чем мучиться до конца жизни."
          И она раскусила капсулу.
          "Сейчас я умру, и смерть прекратит мои страдания." - подумала она.
          Но смерть не пришла.
          Она вдруг почувствовала, что нужно срочно идти в туалет. У нее начался сильный понос. Потому что фармацевт, ее школьный друг, решил, что было бы несправедливо, если такая красивая женщина только из-за женского каприза, из-за плохого настроения, покончит жизнь самоубийством. И положил в капсулу сильное слабительное.
          До утра из-за непрекращающего поноса Лючия не могла выйти из туалета. Она думала о своей несчастной жизни, вспоминала любимого Джузеппе и безутешно плакала.










    Ф Л А М Е Н К О




          Эту историю рассказал мне дон Хосе М. В семидесятые годы он был признан одним из лучших танцором фламенко Испании и со своим ансамблем объездил почти весь мир. Теперь из-за преклонного возраста он больше не танцует, преподает фламенко в одной из мадридских школ и свободное время посвящает изучению истории этого танца. Поэтому сомневаться в правдивости его рассказа у меня нет никаких оснований. По его настоятельной просьбе, причина которой мне до сих пор не ясна, я изменил лишь имена и некоторые несущественные детали.

          Море поглотило заходящее солнце, а вместе с ним и дневной свет. Сразу стало темно. На черном южном небе зажглись крупные мигающие звезды, но они не смогли рассеять ночной мрак. Подул прохладный ветерок, и жара начала постепенно спадать.
          Из шатров табора, который расположился в небольшой долине между холмами, вышли цыгане и разожгли костры.
          Цыгане выходили семьями - мужчины в черных бархатных курточках и узких штанах, женщины в цветастых платьях и шалях; молодые и старые, они садились вокруг костров. За ними высыпала шумная детвора. Затем появились певцы и музыканты с гитарами, бубнами, кастаньетами. Раздались звуки гитар, и первая группа начала танец. При свете колышащегося пламени костров танец выглядел, как мистическое действо, казалось, что не люди, а какие-то призраки исполняли этот ритмический танец.
          У одного из костров сидел Ромеро, молодой человек, почти мальчик, и задумчиво смотрел на пламя.
          "Почему ты не танцуешь, что с тобой?" - Ромеро даже не заметил, как к нему подошел отец. - "Все танцуют, а ты сидишь один и о чем-то думаешь."
          "Я не хочу танцевать." - ответил Ромеро мрачно.
          "Уж не влюбился ли ты, а ей не нравишься? Вот и загрустил. Найдем другую, не одна она на свете. Если тебе не нравяться девушки из нашего табора, поищем в соседнем, и там найдем невесту.""
          "Нет, я не влюбился."
          "А может быть ты влюбился в испанку? Выбрось это из головы. Цыгане женяться только на цыганках, так заведено у нас с покон веков, и никто не может изменить этот закон. Мы с матерью уже решили - тебе пора жениться. Все твои сверстники давно женаты, уже и детей имеют, даже те, кто моложе тебя."
          "Я не хочу жениться. Мне никто не нравится. Я ведь уже сказал, что я вообще не хочу женится."
          "Все цыгане имеют семьи, и ты тоже должен жениться. А то, что тебе никто не нравится, не страшно. Ты наверное думаешь, что я был влюблен в твою мать, когда женился не ней? Ничего подобного. Мой отец сказал мне, что я должен жениться, и вот с твоей матерью живем в согласии уже много лет. И семерых детей имеем."
          "Я не хочу жениться. Я хочу танцевать фламенко."
          "Ну и хорошо, иди танцевать. Почему же ты сидишь один у костра и не танцуешь? Иди, весь табор ждет тебя. Все говорят, что без тебя фламенко получается очень скучным. Ты действительно танцуешь хорошо."
          "Я это знаю, поэтому хочу танцевать не только в таборе. Я хочу танцевать в городе, на улице. Однажды я видел бродячих артистов, и с этого времени понял, что хочу быть таким же, как они."
          "Забудь об этом", - в голосе отца послышались угрожающие интонации. - "Разве ты забыл, что фламенко - наше достояние, наше сокровище, и мы не собираемся ни с кем им делиться. А теперь иди и танцуй вместе со всеми."
          Ромеро нехотя встал и присоединился к танцующим. Он танцевал действительно лучше других, движения были четче, красивее, упругее. С его приходом танец изменился. Как талантливый художник, который несколькими мазками превращает банальную картину в произведение искусства, он придал фламенко не только особую красоту, но и таинственность, мощь и силу.
          Цыгане танцевали группами. Когда одни уставали, им на смену выходили другие. Но Ромеро не чувствовал усталости, танец захватил его, и он не мог думать ни о чем другом, кроме фламенко. Уже сменилось несколько групп, а Ромеро все танцевал.
          Вдруг собаки настороженно подняли уши, зарычали и с лаем побежали к небольшой роще не в далеке от табора.
          Ромеро вышел из круга танцующих и пошел вслед за собакам. Было очень темно, он ориентировался только на лай, когда шел к роще около табора. Собаки окружили одно из деревьев, желая вцепиться и разорвать кого-то, кто сидел там. Сначала Ромеро подумал, что это зверь, но когда глаза привыкли к темноте, он увидел, что это человек, юноша, не старше его самого.
          "Что ты здесь делаешь?" - спросил Ромеро грозно.
          "Я знаю. Не убивай меня, я сейчас уйду". - В голосе незнакомца слышался страх и мольба.
          "Зачем ты пришел?"
          "Я хотел только посмотреть, как танцуют фламенко. Я много слышал об этом танце, и мне захотелось научиться его танцевать."
          "Ты разве не знаешь, что этого делать нельзя. Мы убиваем не только каждого, кто хочет научиться танцевать фламенко, но и тех, кто просто смотрит, как мы танцуем."
          "Я знаю. Не убивай меня, я сейчас уйду."
          При слабом свете далеких костров Ромеро разглядел слезы в глазах незнакомца. Совершенно неожиданно для себя самого, ему стало жалко этого молодого человека, он стал ему даже симпатичным.
          "Как тебя зовут?" -спрсил Ромеро.
          "Лоренцо. Я - итальянец. На родине, в Неаполе, я был танцором."
          "Танцором? И ты зарабатывал себе на жизнь танцами?"
          "Я только начинал. Думаю, что если бы все было, как я задумал, то стал бы профессиональным танцором в бродячем театре. Но... Не убивай меня, дай мне уйти."
          "Не бойся, я не собираюсь тебя убивать. Если ты так уж хочешь танцевать фламенко, я научу тебя. Только для этого ты сначала должен жить, как цыган, думать, как цыган, работать, как цыган и вообще стать цыганом. Без этого у тебя ничего не получится. Фламенко - цыганский танец, и его могут танцевать только цыгане. А теперь пойдем со мной в табор. Ты будешь мне братом."
          "А меня там не убьют?"
          "Если я приведу тебя, можешь не беспокоиться. Никто тебя и пальцем не тронет."
          Когда Ромеро и Лоренцо появились в таборе, цыгане посмотрели на них мрачно и удивленно, но никто ничего не сказал.
          "Он будет жить пока с нами в шатре, а позже я построю свой, и мы будем жить вместе", - сказал Ромеро твердо.
          Ему никть не возразил. Цыгане - народ вольный, и каждый может приводить в табор, кого пожелает.
          "Начнешь с того, что завтра будешь помогать моей матери по хозяйству, а когда хорошо научишься делать домашнюю работу, я буду учит тебя объезжать лошадей, скакать на них, потом продавать их на лошадином базаре, а уж затем, когда ты заживешь цыганской жизнью, я начну учить тебя танцевать фламенко. А сейчас идем спать, цыгане встают рано. И никого не бойся. Можешь спать спокойно", - сказал Ромеро.
          Шатер, хотя и был просторным, но в нем жила большая семья, и было душно. Ромеро заснул мгновенно, а Лоренцо никак не мог заснуть. Ему мерещились разные кошмары, он прислушивался к каждому шороху, боялся даже пошевелиться.
          "Ромеро может ошибаться." -думал он. - "Я же видел, как подозрительно смотрели на меня цыгане. Одна старая цыганка посмотрела на меня даже с ненавистью. Наверное, они заманили меня в табор, чтобы убить. А потом мое тело выбросят в море, и никто обо мне даже не вспомнит."
          Рядом с ним посапывал Ромеро. Он повернулся во сне и положил руку на грудь Лоренцо. От теплоты этой руки Лоренцо успокоился.
          "Нет, он будет мне другом, с ним мне нечего бояться", - подумал Лоренцо и заснул.
          Проснулся он рано, еще только начало светать, вернее, его разбудил шум в шатре. Цыгане уже встали.
          "Вставай, лежебока, мы ведь встаем рано." - сказал Ромеро. - " Мужчины уезжают продавать лошадей, а женщины остаются в таборе. Я тебе уже говорил, пока будешь
          помогать матери по хозяйству".
          На долю Лоренцо выпало собирать хворост для костра, разделовать овощи и мясо, чистить котлы. Он справился с этой задачей прекрасно, тем более, что мать и младшие братья Ромеро, которые остались в таборе, так как были еще маленькими для мужских занятий, помогали и объясняли ему, что нужно делать. Когда мужчины возвратились в табор, обед был уже готов.
          "Ты будешь сидеть рядом со мной." - сказал Ромеро Лоренцо. - "Ты теперь мой брат, а братья сидят всегда рядом."
          Обед прошел весело - мужчины рассказывали, как они торговали лошадьми, беззлобно шутили над покупателями, которые ничего не понимают в лошадях и за плохой товар выкладывают большие деньги.
          "Когда ты будешь учить меня танцевать фламенко?" - спросил Лоренцо у Ромеро.
          "Обожди, не все сразу. Ты еще не стал настоящим цыганом." - был ответ.
          Через короткое время Лоренцо справлялся с домашней работой не хуже любой цыганки, и мать Ромеро не могла нарадоваться такому прекрасному помощнику. Лоренцо вскоре стал всеобщим любимцем - он смешил женщин различными историями из жизни в Италии, которые знал в изобилии. Особенно нравились им смешные истории о священниках, об их жадности, словоблудии и развратности - цыгане хорошо помнили времена инквизиции, когда многие из них были обвинены в колдовстве и сожжены.
          Мать даже как-то сказала Ромеро:
          "Счастлив тот час, когда ты привел Лоренцо в табор."
          Лишь одна старая цыганка всегда смотрела на Лоренцо со злобой.
          "На твоем лице написано, что ты принесешь несчастье нашему табору. Ты околдовал всех, но тебе меня не обмануть. Ты чужой нам. Для тебя, да и для нас всех, будет лучше, если ты уйдещь пока еще не поздно." - сказала она ему.
          Лоренцо так растерялся, что даже не знал, что ей ответить. В тот же вечер он рассказал об этом Ромеро.
          "Она не злая, она лучшая гадальщица во всем таборе и умеет видеть будущее. Все ее предсказания сбывались. Но и лучшие гадалки тоже могут ошибаться. Не обращай на нее внимания. Такой человек, как ты, не может принести нам несчастье." - сказал тот.
          Он взял Лоренцо за руку, подвел к одному из костров и сказал:
          "Сегодня мы будем танцевать фламенко. Отсюда ты сможешь все хорошо видеть. Если хочешь научиться танцевать, смотри и запоминай."
          Лоренцо смотрел на танцующих, не отрываясь. Он вспоминал свое впечатление, когда смотрел из рощи первый раз на танцующих. Теперь вблизи танец выглядел еще красивее, рельефнее, мистичнее. Взглядом танцора он сразу определил, что Ромеро танцует значительно лучше остальных.
          Танец окончился, цыгане разбрелись по шатрам, а Ромеро и Лоренцо остались у догорающего костра.
          "Когда ты мне сказал, что танцевал на улице, я сразу понял, что будешь мне братом. Я ведь тоже хочу танцевать фламенко на улицах испанских городов." - сказал Ромеро.
          "Ты танцуешь прекрасно, лучше всех остальных цыган. И испанцев ты покроишь своим танцем, как покорил меня." - Лоренцо смотрел с восхищением на Ромеро. - "Я много слышал о фламенко на рынке, но никто из них не видел фламенко, только слышали о том, что цыгане охраняют его, как величайшее сокровище, и убивают любого, кто пытается посмотреть, как его танцуют. Поэтому я просил тебя при нашей первой встрече, когда сидел под деревом, не убивать меня. Хотя я и подозревал, что это должен быть очень красивый танец, но даже и не думать не мог, что это так прекрасно. Почему же ты не танцуешь на улице, если ты этого так хочешь? Я уверен, что испанцы были бы благодарны тебе, если бы ты научил их танцевать фламенко."
          "Это трудно сделать. Ни отец, ни остальные никогда не позволят мне этого. Фламенко - танец только для цыган. Для нас фламенко вроде молитвы. Вы ходите в церковь, а мы танцуем фламенко. Цыгане - народ кочевой, сегодня мы здесь, а завтра там, и строить церкви у нас нет возможности. Поэтому цыгане танцуют только в таборе и не разрешают никому смотреть, как мы это делаем. Вы ведь не пускаете в свои церкви мавров, хотя им может быть тоже интересно знать, что там происходит."
          Они смотрели на угасающий костер.
          "Сажи мне, почему ты живешь в Испании?" -спросил Родриго. - "Тебе не нравится Италия?"
          Лоренцо смутился.
          "Я тебе расскажу, но только потом, дай мне время. А сейчас идем спать, завтра ведь надо рано вставать."
          "Теперь наступило время учить тебя скакать на лошади." - сказал ему через несколько недель Ромеро. - "Ты когда-нибудь уже имел дело с лошадьми?"
          "Нет." - ответил Лоренцо.
          "Я подобрал тебе кобылу. Она смирная, можешь не бояться."
          Лоренцо был хорошим учеником, а может быть хорошим учителем был Ромеро, но вскоре Лоренцо скакал на своей кобыле, которую назвал Соня, как настоящий цыган. Он ухаживал за ней, сам кормил, чистил. Соня отвечала взаимностью на внимание хозяина и только услышав издали его шаги, начинала тихонько ржать.
          "Да ты ухаживаешь за своей Соней, как за девушкой." - смеялся Ромеро. - "Лучше бы подыскал себе одну и женился на ней. Ты разве не видишь, что нравишься им?"
          Лоренцо действительно нравился местным девушкам. Увидив его, они смеялись, перешоптывались, а наиболее смелые открыто с ним заигрывали. Но Лоренцо только смущенно улыбался в ответ.
          "Для меня еще не пришло время жениться," - сказал он.
          Наступила осень, и жара сменилась прохладой. Теперь цыгане часто танцевали фламенко. Лоренцо уже казалось, что он сам смог бы танцевать. Он уходил подальше от табора и пробовал танцевать, но у него ничего не получалось. Если он считал, что делает правильные движения руками, то ноги не слушались, если ноги двигались, как им положено, руками он не владел, Он никак не мог одновременно двигать руками и ногами. Это его удивляло, ведь у себя на родине, в Неаполе, он без труда научился танцевать тарантеллу.
          "Без учителя мне не обойтись. Почему ты не учишь меня?" - обиженно спросил он Ромеро.
          "Еще не время, ты еще не стал настоящим цыганом."
          Как-то, сидя у костра, когда все остальные уже ушли в шатры, Ромеро сказал:
          "Расскажи мне о своей жизни в Италии. Как ты стал танцевать на улице?"
          "Я только начал, но по настоящему не успел.
          Моя жизнь, как и жизнь детей из бедных семей, проходила на улице. До тех пор, пока я не начал работать, - мне было тогда десять лет, я разносил овощи на рынке, - моя жизнь была связана с жизнью улиц Неаполя. Я играл с другими детьми, такими же бедными, каким был сам, смотрел различные представления на площадях, карнавалы. Все это было частью моей жизни, без всех этих развлечений нельзя себе представить итальянской жизни.
          Итальянцы вообще веселые люди, куда веселее, чем испанцы, я уже не говорю о цыганах. Мы все время поем, танцуем, мы говорим руками и ногами. Иностранец может не знать ни оного слова по-итальянски, но все прекрасно поймет, так выразительны наши жесты. А язык! Он такой мелодичный, наверное по-этому мы любим и умеем петь. И наши карнавалы, когда все поют и танцуют, одевают маски, цветные костюмы, когда никого нельзя узнать - мать не может узнать своих детей, муж - жену, невеста - жениха. Все это так весело, что если какой нибудь муж, перепутав, поцелует чужую жену, все будут только смеяться, или этого никто не заметит."
          "Если тебе так нравится жизнь в Италии, почему ты живешь в Испании?"
          "Ты ведь просил рассказать о моей жизни в Италии, вот я тебе и рассказываю. А почему я оттуда ухехал, это уже другая история.
          Так вот, там же, на улице, я познакомился с Винченцо. Мы были с ним примерно одного возраста. Он был из довольно богатой семьи, у его отца было несколько лавок. Мы сразу понравились друг другу и все свободное время - я ведь уже работал, а он учился грамоте и счету - проводили вместе. Нам нравилось бродить по Неаполю, купаться и валяться на берегу, участвовать в карнавалах, смотреть представления бродячих театров. Таких маленьких театриков в Италии множество. Обычно они показывают какую-нибудь простенькую комедию с веселым Арлекином, грустным Пьеро и нежной Коломбиной или же это история о злом мавре или сарацине, который крадет невесту у жениха. Все истории к радости публики обязательно хорошо кончаются.
          Сами того не ожидая, без особого труда, насмотревшись этих представлений, где актеры поют и танцуют, мы с Винченцо научились танцевать.
          Как-то, лежа на берегу моря, я сказал Винченцо:
          "Давай попробуем танцевать на улице, уверен, что у нас получится. Да и денег немного заработаем."
          "Что ты, нас забросают гнилыми помидорами. К тому же, как можно танцевать без музыки?"
          На одной из площадей мы нашли маленький оркестрик, две мандолины и бубен, перед которым лежала почти пустая шляпа, никто не ходел бросать в нее деньги. Дождавшись, когда музыканты заиграли тарантеллу, мы начали танцевать. Очень скоро вокруг нас образовалась толпа. Каждый наш танец сопровождался аплодисментами, деньги так и сыпались в шляпу. Так с этим оркестром мы танцевали каждый вечер, и то, что получали от музыкантов, тратили на сладости. Люди говорили, что я танцую лучше Винченцо, но думаю, это было не так. Он танцевал прекрасно.
          Совершенно неожиданно для себя, я понял, что хочу быть артистом и вместе с каким-нибудь бродячим театриком разъезжать по Италии. Я рассазал об этом Винченцо.
          "И я тоже хочу быть артистом." - сказал Винченцо. - " Но тебе легче, чем мне, твои родители не будут возражать - одним ртом меньше. А мой отец будет наверняка против, он спит и видит, что когда я закончу школу, буду работать в лавке. К тому же он хочет сделать меня наследником всего семейного состояния. Я боюсь даже намекнуть ему, что хотел бы стать бродячем артистом."
          Я не знал, что ему посоветовать, его положение было действительно сложнее моего.
          Нам помог случай. Мы продолжали танцевать вместе с тем самым оркестриком. Однажды, когда мы уже собирались уходить, ко мне подошел пожилой человек с живыми, как у юноши глазами.
          "Я весь вечер любовался тобой. Ты настоящий гений танца. Да и твой друг танцует тоже хорошо." - сказал он. - " Приходите завтра, я буду говорить с вами. Я - директор театра. Мы приехали в Неаполь только сегодня и пробудем две недели. Мне в театр нужны танцоры, вы оба мне подходите, и я хочу взять вас в труппу."
          "Ну, если ты действительно гений танца, то я начну учить тебя танцевать фламенко." - прервал его Ромеро, улыбаясь - "Только ты должен с самого начала понять, что это не просто танец. Фламенко требует души, это не просто дрыгание руками и ногами, пусть даже красивое. А теперь станцуй мне какой-нибудь итальянский танец. Я ведь тоже танцор, и мне интересно посмотреть, как танцуют в других странах. Особенно, как танцуют у тебя на родине."
          Взяв бубен, Лоренцо станцевал три танца, один в след за другим, почти без перерыва.
          "Да, ты действительно гений танца, директор театра не ошибся." - сказал Ромеро с восхищением. - "Ваши танцы очень красивые, и танцуешь ты прекрасно. Я бы так не cмог. Но я танцую фламенко, совсем другой танец. Начнем завтра, но не в таборе, это будет выглядеть смешно. Девушки будут над нами подшучивать, может быть даже смеяться. Роща - лучшее место, там нас никто не увидит и не будет мешать."
          Ромеро был терпеливым учителем, он показывал Лоренцо движения руками, кистями, учил его поворотам, сапатеадо и никогда не позволял себе сердиться, если Лоренцо повторял что-то неправильно.
          "Дальше учит тебя бесполезно. Я постарался научить тебя всему тому, что умею сам. Но танцуешь ты все равно как-то странно." - с досадой сказал он через несколько недель. - "Ты поднимаешь руки только для того, чтобы их поднять, двигаешь ногами, чтобы ими двигать, а нужно это делать хотя и плавно, но с внутренней силой, как буд-то ты хочешь кого-то заколдовать, как буд-то хочешь заставить девушку полюбить тебя, тогда как она любит другого. Когда научишься этому, тогда я скажу, что научил тебя танцевать. Нужно сделать перерыв, ты должен осознать то, чему я тебя учил. А теперь настало время строить шатер, мы засиживаемся допоздна, и мешаем другим спать. Построим свой шатер и сможем говорить хоть до утра."
          Двум молодым людям разбить шатер не представляло особого труда, тем более, что им хотелось быть вдвоем, вдали от посторонних глаз. Оба были очень рады, что могут говорить вдоволь, никому не мешая.
          "Я обещал досказать тебе до конца историю моей жизни." -сказал Лоренцо. - "Так вот, на следующий день я с Винченцо решили отправились к синьеру Маурицци, так звали директора того бродячего театра, но сначала мы захотели посмотреть представление, чтобы определить, каковы актеры, что и как они играют - не хотелось идти в плохой театр. К счастью, пьеса была хорошо сыгранной, хотя и простой, и после окончания пьесы мы пошли к синьеру Маурицци. Он встретил нас радушно, поинтересовался, понравился ли нам спектакль и игра артистов. Мы в один голос сказали, что нам очень понравилось. Он познакомил нас с артистами. Все они были старше нас, но мне показалось, что мы с Винченцо не будем для них чужими.
          "Я решил украсить спектакль танцами, и если вы оба согласны, можно хоть завтра начать репитиции." - сказал директор театра.
          Через пару дней мы уже выступали в спектаклях, зрители нам бурно хлопали, а синьор Маурицци был человеком щедрым и хорошо платил нам за выступления. Могу сказать, мы вписались в труппу, стали ее частью. Но ни Винченцо, ни я еще не решили твердо, будем ли мы странствовать вместе с этим театром по Италии - он еще не говорил об этом с отцом, для меня же представления казались слишком простенькими.
          "Мне бы хотелось участвовать в представлении, где только танцуют, не произносят ни одного слова." - сказал я директору театра. - "Танец ведь очень выразителен, он может передать и любовь, и гнев, радость и горе. Вот о таком спектаеле я мечтаю."
          "Ты думаешь, это возможно?" - спросил он, в его голосе чувствовалось сомнение, неуверенность. - "А зритель поймет, примет такой необычный спектакль? Да и я не уверен, что в состоянии поставить такое. А мои артисты, справятся ли они?"
          "Не сомневайтесь, артисты у вас прекрасные, да и зритель не такой уж глупый. Я думаю, что для начала пьеса не должна быть сложной, что нибудь о любви Арлекина и Коломбины, о страданиях Пьеро, тоже влюбленного в нее, и о злом волщебнике Бартоломео, который крадет Коломбину, но Пьеро помогает влюбленным избавиться от злых чар и вновь обрести счастье. Танцы придумаю я. А если перед началом спектакля вы расскажете в кратце содержание, зрители, без сомнения, все поймут."
          "Прекрасная идея!" - воскликнул синьер Маурицци. - "Завтра я расскажу моим артистам о новом спектакле, и начнем работать. Мы утрем всем нос, ведь такого ни у кого нет, чтобы обо всем говорил только танец"
          "Винченцо будет танцевать Арлекина, Лина будет Коломбиной, вы ведь не откажитесь от роли Бартоломео, а я буду танцевать Пьеро."
          "Мне казалось, что Арлекина должен танцевать ты."
          "Арлекин ведь очень жизнерадостный, а у меня такой характер, что мне больше подходит роль Пьеро, верного друга, но грустного и безнадежно влюбленного. Я ведь не очень веселый, не такой, как Винченцо."
          "Уж не думал, что ты так о себе думаешь, что у тебя такой характер. Ты ведь еще совсем ребенок." - сказал с удивлением синьер Маурицци.
          Я ничего ему не ответил. Сам не понимаю, почему я был такого о себе мнения.
          "И мне бы хотелось, чтобы первое представление мы дали здесь, в Неаполе. У меня здесь родители, много друзей, и если спектакль удастся, они порадуются вместе с нами." - добавил я.
          Моя идея понравилась всем актерам театра, еще бы, им нравилось танцевать, а о том, что чувства можно передать только танцем, без единого слова, они себе даже не представляли. Но больше всех был рад Винченцо - он ведь получил главную роль и к тому же в совершенно необычном спектакле.
          Вся труппа работала с удовольствием, не жалея сил. Я придумал несколько оригинальных танцевальных движений, синьер Маурицци написал краткое содержание пьесы и то, что должен был рассказать зрителям перед началом спектакля. Мне очень нравилось, как Винченцо танцует Арлекина, он был веселым, темпераментным, и технически безупречен. Все надеялись, что через пару дней представление можно будет показать зрителям.
          Наконец, спектакль был готов. Как я и просил синьера Маурицци, первые представления должны были пройти в Неаполе, а затем уж поедем в другие города.
          За день до премьеры актеры уже собрались на последнюю репетицию, и все ожидали Винченцо, который почему-то опаздывал. Когда он появился, я мгновенно понял, что с ним произошло что-то плохое, непредвиденное. Он подошел ко мне и сказал:
          "Я говорил с отцом. Когда я сказал, что хочу стать бродячим артистом, он очень рассердился, ударил меня, сказал, что проклянет и лишит наследства, если я его ослушаюсь. Он даже не захотел посмотреть, как я танцую, и запретил матери и братьям
          прийти на первое представление. После этого разговора я долго думал и понял, что мне вовсе не хочется быть бродячим артистом, бесконечно странствовать по дорогам в жару и дождь, есть что попало, спать, где попало. Эта жизнь не для меня. Я закончу учиться грамоте, пойду работать в лавку, буду спать в своем доме, возьму в невесты девушку из богатой семьи, женюсь на ней, у нас будет много детей, потом получу наследство от отца и буду жить, как все люди нашего круга. Но подводить вас не хочу, я буду танцевать на первом представлении, а потом нужно будет подыскать мне замену."
          "А как же наш спектакль? Кто будет вместо тебя танцевать Арлекина?" - спросил я его и тут же понял, что это ему неинтересно и переубедить его невозможно. Я не стал ничего говорить синьеру Маурицци - зачем расстраивать старика, тем более, что изменить ничего нельзя, Винченцо уже все для себя решил.
          Ночью я спал плохо, мне снились разные кошмары. Следующий день помню не совсем отчетливо, настолько был огорчен.
          Вечером собралась много народа посмотреть наше представление. Театрик не мог вместить всех желающих, и синьер Маурицци решил провести первое представление на площади, чтобы никого не обидеть.
          С самого начала мне было ясно, что представление нравится зрителям. Они все понимали особенно после объяснений синьера Маурицци перед началом спектакля. К тому же сюжет пьесы был им хорошо знаком. Винченцо танцевал прекрасно, мне кажется, он танцевал даже лучше, чем во время репетиций. Зрители хлопали после каждого его выступления, да и на долю остальных тоже выпадало много аплодисментов.
          Полная луна вышла из-за собора и осветила площадь.
          В это время Винченцо был на сцене. Я посмотрел на него и увидел, как его лицо начало меняться. Оно стало почти черным, глаза налились кровью, на лбу выросли рожки и из костюма Арлекина вылез длинный хвост. Это был черт. Я сразу понял, что черт проник в наш город, принял облик Винченцо, чтобы принести всем нам несчастье, и мне нужно спасти город, неаполитанцев, театр и наше представление. Я выхватил кинжал и всадил его прямо в сердце черта. На какие-то секунды мне показалось, что он посмотрел на меня удивленно и с осуждением, но это длилось недолго. Он умер. Вокруг раздались крики: "Убийца! Держи его!" А я побежал.
          Бежал я долго, мне все время слышалось топанье преследователей. Не помню, как долго я бежал, но очутился на берегу моря. Небольшой карабль готовился к отплытию в Испанию, и мне удалось уговорить капитана взять меня на борт. У меня было немного денег, но их было недостаточно для путешествия пассажиром, пришлось работать матросом. Это было нетрудно, я ведь сильный и привык к тяжелой работе.
          Так я очутился в Испании и, чтобы прожить, разгружал овощи на рынке. Там я впервые услышал о таинственном танце, который танцуют цыгане. Никто не смог рассказать мне ничего определенного, ведь танец никто не видел, только слышали разговоры о нем и передавали друг другу то, что рассказывали другие. Мне очень захотелось посмотреть, как танцуют фламенко, я ведь танцор, и моя душа открыта для новых неизвестных мне танцев, но меня предупреждали, что это опасно, что меня могут убить цыгане. Это желание было настолько велико, что я никого не слушал, узнал, где расположен один из цыганских таборов, ваш табор, и спрятался в роще, чтобы посмотреть на танец. Там ты и нашел меня."
          Они долго молчали.
          "А ты уверен, что это был действительно черт?" - спросил Ромеро. - "Ты ведь сам сказал, что перед смертью в его глазах был упрек. Может быть ты все-таки ошибся, может по ошибке принял Винченце за черта."
          "Нет, я не ошибся." - ответил Лоренцо убежденно. - "Ты себе не представляешь, как это опасно, когда в городе заводится черт. Вместе с ним приходит чума, холера, черная оспа или другая зараза, начинается голод, идут нескончаемые проливные дожди. И в город приходит смерть. Каждый, кто первым распознает черта, должен его убить и очистить город от нечисти."
          "Возможно, но мне трудно понять тебя, ведь цыгане не верят ни в Бога, ни в Дьявола. Мы верим только в судьбу." - сказал Ромеро.
          "Черт специально принял обличье Винченце, чтобы погубить представление, где только танцуют, помешать нам, актерам театра, воплотить его в жизнь. Уж поверь мне, я это знаю наверняка."
          Они лежали рядом в шатре, и каждый думал о своем.
          "Завтра мы танцуем фламенко, и ты будешь танцевать с нами. Послушаем, что скажут другие. Возможно, я не прав, наверное, я требую от тебя невозможного."
          Сам того не ожидая, Лоренцо очень волновался. Он волновался даже больше, чем перед своим первым выступлением в бродячем театре в родном Неаполе. Там было проще - родная публика, уверенность в собственных возможностях, поддержка труппы и особенно синьера Маурицци и, главное, он знал, что делать. Пьеса была его детящем. В этот же раз все было неясно. Его будут окружать цыгане, которые хоть и относились к нему хорошо, но считали все равно чужаком, да и они для него были тоже чужими. Что они скажут, ведь Ромеро не нравилось, как он танцует. Это это не прибавляло Лоренцо уверенности.
          "Я танцевать не буду, хочу посмотреть, как это у тебя получится", - сказал Ромеро. - "Очень хотелось бы, чтобы ты танцевал хорошо."
          На площадку перед кострами Лоренцо вышел вместе с остальными цыганами. По началу он чувствовал себя скованно, потом растанцевался, и ему даже казалось, что он танцевал не хуже остальных.
          К нему подошел старый цыган, который, как рассказывали, был раньше одним из лучших танцоров фламенко.
          "Можно поздравить Ромеро, он хорошо выучил тебя фламенко. Но мне все равно не нравится, как ты танцуешь. Ты больше похож на куклу, которую дергают за веревочки. Для того, чтобы по-нстоящему танцевать фламенко, совсем недостаточно жить среди цыган, нужно родиться цыганом."
          "Не слушай его." - сказал другой цыган. - "Ты еще молод, у тебя есть время научиться, для всякого танца требуется упорство постоянная учеба и работа. Подожди еще пару месяцев, и ты будешь танцевать не хуже нас."
          "Ты ведь итальянец", - к ним подошел третий. - "Я слышал, у итальянцев очень красивые танцы. Станцуй нам какой нибудь танец твоей родины."
          Лоренцо обрадовался, наконец, ему представилась возможность показать себя. Он взял бубен и станцевал тарантеллу, танец, который ему больше всего нравился и который танцевал охотнее других. Окончив, посмотрел на цыган. Он ожидал похвалы, улыбок одобрения, но цыгане только качали головами..
          "Неужели в Италии так танцуют?" - говорили они, и в их голосах слышалось недоумение. - "Ведь в этом танце нет никакого смысла."
          Лоренцо поискал глазами Ромеро, может быть в нем он найдет поддержку, но того нигде не было. Понурив голову, он пошел в шатер. Ромеро смотрел на него с сожалением, но потом неожиданно улыбнулся.
          "Ты, конечно, расстроился. Тебе сказали правду, цыгане всегда говорят то, что думают. Но не грусти, брат. Им не нравится, как ты танцуешь, потому что они - цыгане и привыкли к другому фламенко. А от итальянца такого ожидать трудно, почти невозможно. Но и испанцы тоже не цыгане, в нашем танце они ничего не понимают, для них ты будешь прекрасным танцором. А вот итальянские танцы ты танцуешь действительно очень хорошо, уж поверь мне.


          x x x


          Ты мне рассказал о своей жизни, теперь я хочу тебе кое-что рассказатьо себе Я тоже начал танцевать с детства. В нашем таборе считают, что я танцую очень хорошо, лучше, чем остальные. Но что с того? Меня кроме цыган нашего табора никто не видел и может быть никогда не увидит. Возможно, другим я совсем не понравлюсь."
          "Это неправда, твой танец не может не понравится" - перебил его Лоренцо. - "Я видел, как ты танцуешь и все время восхищался тобой, также, как и все остальные."
          "К тому же мне кажется неправильным, я бы даже сказал, несправедливым, что никто другой кроме цыган не видел, как танцуют фламенко, никто не умеет танцевать его." - продложал Ромеро. - "Я хочу танцевать на улице, для испанцев, чтобы они поняли, что цыгане не только торговцы лошадьми и конокрады, колдуны и гадалки. Мы такие же люди, как и остальные".
          "Я давно хотел предложить тебе нечто подобное, но боялся, сам не знаю чего. Мы ведь можем танцевать вдвоем."
          "Я ведь тебе уже говорил, что мне не нравится, как ты танцуешь. Может быть, я слишком требователен к тебе. Ты ведь не только мой ученик, ты мне брат, а от брата всегда ожидаешь большего, чем от других."
          "Значит мы уйдем из табора!" - с радостью почти закричал Лоренцо.
          "Не будь таким нетерпеливым, еще не время. Наступила зима, и выступать на улице не имеет смысла. Нужно дождаться весны. Но не это самое главное. Невозможно танцевать без музыки. Правда, я умею играть на гитаре и смогу аккомпонировать тебе. А что будет, когда буду танцевать я или мы будем танцевать вдвоем? И тебе неплохо было бы тоже выучиться играть на гитаре. До весны еще есть время."
          "Я попробую. Но если у меня не получится, вдвоем мы ведь можем танцевать под кастаньеты."
          "Должно получиться, это не сложно. Куда сложнее научиться танцевать фламенко." - и он рассмеялся. - "Хорошо бы, если бы с нами была еще девушка. Мать говорит, что Раксана в меня влюблена, она спит и видит, как бы выйти за меня замуж. Я не против, и если она уйдет с нами, я женюсь на ней. Втроем - это уже ансамбль, и мы сможем выступать без страха. Правда, я не люблю ее, но отец убежден, что это не важно."
          "Если наши танцы понравятся, то через некоторое время мы сможем танцевать какую-нибудь пьеску. Например, парень и девушка одного табора любят друг друга. Появляется незнакомец и хочет украсть девушку. Но жених вступает с ним в борьбу, убивает его и женится на своей любимой. Ты будешь, конечно, парнем, Раксана - девушкой, а мне придется довольствоваться ролью незнакомца. Тем более, что для этого не нужно будет много танцевать, достаточно пантомимы, а с ней-то я уж справлюсь."
          "Прекрасно. Мне даже не придется жениться на Раксане, мы будем уже и так женаты." - сказал Ромеро, смеясь.
          С удивлением Лоренцо стал замечать, что стал похож на цыгана - с короткой бородкой, в цветной рубахе и черной бархатной курточке-безрукавке, в широких штанах, заправленных в сапоги. У него появилась размашистость, беззаботность и цыганская удаль. Теперь он умел все, что умеют цыгане - управлялся по хозяйству, объезжал лошадей и скакал на них, торговался на лошадином базаре. Даже научился играть на гитаре. С радостью он рассказал об этом Ромеро.
          "Это прекрасно. Если бы ты еще научился танцевать фламенко, как мы." - сказал Ромеро скептически. - "Но, увы! Ты танцуешь хуже самого захудалого нашего танцора."
          "Ты ведь сам сказал, что сейчас это не самое главное, испанцы все равно не поймут, что я танцую плохо."
          Короткая испанская зима промелькнула быстро. Дожди прекратились, зацвел миндаль и стало тепло. Приближалось полнолуние. Всякий раз, когда полная луна выходила на небо, Лоренцо становился беспокоен, плохо спал. Даже в шуме дождя ему слышались голоса, крики, плач. Все его раздражало - жара летом, моросящий дождь осенью, холод зимой. Хотелось забиться куда-нибудь, никого не видеть, ни с кем не общаться. Даже Ромеро был ему не мил. И это ощущение приближающего несчастья, которое преследовало его всегда во время полнолуния.
          Ромеро тоже изменился - был молчалив, думал о чем-то своем, почти не улыбался.
          "Что с тобой? Вот и весна наступила. Пора уходить!" - сказал Лоренцо.
          Ромеро долго молчал и, наконец сказал:
          "Я не могу уйти. Я - цыган, а цыгане живут вместе с другими цыганами. Они не смогут жить среди чужих людей, вдали от родного табора. Не сердись, я такой, какой я есть, и не могу стать другим."
          "Ты ведь знаешь, без тебя я не смогу танцевать. И в конце концов, это ведь ты хотел рассказать испанцам, что цыгане такие же люди, как и все, что они не хуже других. Ты ведь хотел, чтобы испанцы танцевали фламенко наряду с хотой, болеро, фанданго, чтобы они говорили: "Фламенко был раньше цыганским танцем, и мы о нем ничего не знали. Мы слышали только, что это очень красивый танец и хотели научиться его танцевать, однако цыгане охраняли его как величайшее сокровище. И вот трое - цыган, цыганка и итальянец научили нас танцевать этот прекрасный танец. Мы полюбили фламенко, и он стал нашим национальным танцем." А теперь ты остаешься и выгоняешь меня одного."
          "Я тебя не выгоняю. Останься, мы будем танцевать фламенко здесь, в таборе. Не уходи, без тебя мне будет очень одиноко, не с кем даже поговорить."
          В эту же ночь Лорецо приснился сон, который он уже видел перед тем, как убить Винченце, нет, черта, который принял человеческий облик, прикинулся другом, чтобы принести несчастье людям, чтобы погубить город.
          Лоренцо увидел себя стоящим на коленях на безлюдном берегу моря, среди голых скал. Только полная луна освещала этот мертвый пейзаж.
          "Я - самый несчастный из людей! Все против меня, даже мой ближайший друг оказался предателем нашего общего дела, нашей общей мечты. Что теперь делать, я ведь так хочу, чтобы люди увидели представление без слов, где смысл понятен только благодаря танцу. Но Бог отвернулся от меня, и я готов продать душу Дьяволу, лишь бы осуществилось мое самое большое желание."
          "Будь по твоему!" - услышал он голос. Этот низкий голос был настолько силен, что проникал в душу, заставлял ее вибрировать. - "Я согласен купить твою душу и помочь тебе. Ты станешь великим танцовщиком и покажешь миру, что возможности танца безграничны. Ты познакомишь людей с танцами, которые были им до тебя неизвестны. Но тебе придется заплатить за это дорогой ценой - будешь убивать своих друзей, наиболее близких и дорогих тебе людей, и до конца жизни будешь одинок, умрешь в одиночестве, не ответив взаимностью на любовь других. Твоей единствннной любовью станет не человек, а танец. И бойся полнолуний. Когда полная луна взойдет на небо, душа твоя потеряет покой, и ты сам превратишься в дьявола. Согласен?"
          "Согласен", - ответил Лоренцо эхом.
          Он проснулся в холодном поту.
          Рядом спал Ромеро, тяжело и беспокойно, ворочаясь с бока на бок и что-то бормоча. Лоренцо растолкал его.
          "Прошу тебя, передумай. Уйдем завтра!"
          "Не могу, я ведь объяснил тебе, почему." И Ромеро повернулся на другой бок.
          А Лоренцо не мог заснуть. Он вышел из шатра. Было темно и холодно. Он чуть не плакал от тоски, одиночества и безысходности. Хотелось возвратиться, прижаться к Ромеро, почувствовать, что у него есть друг. Так раньше, в детстве, он прижимался к матери, когда его мучали детские кошмары, и от теплоты ее тела успокаивался. Но он не возвратился в шатер, остался до рассвета у потухшего костра, дрожа от холода.
          Лоренцо не помнил отчетливо, как прошел день. Он как лунатик ходил по табору, никого и ничего не видя.
          Вдруг перед ним оказалась старая цыганка, та самая, о которой Ромеро сказал, что она может видеть будующее.
          "Уходи из табора, уходи как можно быстрее, пока не принес нам несчастье. У тебя глаза убийцы, а мы народ мирный, и убийцам среди нас нет места. Уходи!"
          Вечером при свете костров цыгане танцевали фламенко.
          "Я буду танцевать рядом с Ромеро." - решил Лоренцо. - "Мы ведь всегда понимали друг друга с полуслова. Он почувствует, что я рядом, что я его брат и нуждаюсь в нем. Он одумается, он должен одуматься! Он поймет, что нельзя предавать друга и мечту всей жизни!"
          Они танцевали рядом. Краем глаза Лоренцо следил за другом, как всегда им восхищаясь и непроизвольно желая найти хоть какие-то признаки того, что Ромеро передумал остаться в таборе, и завтра они уйдут и начнут жизнь бродячих актеров. Но Ромеро в танце отошел от него и танцевал уже рядом с Раксаной.
          "Все кончено!" - понял Лоренцо. - "Он останется в таборе."
          Полная луна взошла на небо иосветила поляну, на которой цыгане танцевали фламенко.
          Лоренцо посмотрел на Ромеро. Но вместо друга, вместо дорогих и родных его черт, он увидел черта, с горящими диким огнем глазами, с рожками, синим языком, свисавшего изо рта, с которого капала зеленая слюна, и длинным хвостом, обвивавшим ничего не подозревающую Роксану.
          "Сейчас он набросится на нее и утащит в ад. Она-то в чем виновата, бедная девушка?" - в ужасе подумал Лоренцо. - "Я должен ее спасти!"
          Он выхватил кинжал и ударил им прямо в сердце черта. На миг ему показалось, что кинжал торчит в груди не черта, а Ромеро, и тот смотрит на него с удивлением, обидой и сожалением. Но это длилось лишь какое-то мгновение. Опять он увидел черта, который зашатался, изо рта его полилась зловонная кровь, он упал и умер.
          Цыгане, казалось, онемели и в ужасе, и, не двигаясь, смотрели на Лоренцо.
          "Сейчас они набросятся на меня и убьют. Надо бежать!"
          И он побежал. Он услышал за собой шум погони, топот цыганских сапог и побежал быстрее. Как быстро он не бежал, топот не удалялся. Полная луна освещала долину, было светло, как днем. Он все время озирался, боясь увидеть преследовавших его цыган, но никого не видел, только слышал топот погони. Лоренцо бежал сквозь заросли, напролом, лишь бы убежать от преследовавших его цыган. Лицо было исцарапано колючими ветвами, хлеставшими его; из каждого куста смотрели страшные лица, их налитые кровью глаза сверкали от злости; птицы пролетали почти над головой, они старались клюнуть в лицо, выклевать глаза; звери прыгали на него из-за каждого дерева, желая разорвать его. Лоренцо бежал в холодном поту, удивляясь, почему еще жив.
          Наконец, силы оставили его, и он упал на землю ничком, защищая голову руками и поджав к животу ноги.
          "Сейчас они догонят меня и убьют. Или птицы заклюют до смерти, или звери разорвут на части." - думал он в ужасе.
          Он полежал немного, и когда отдышался, побежал дальше. На рассвете он увидал море и порт. Большой корабль отплывал в Америку. Лоренцо подбежал к капитану и попросил взять его с собой. Капитан подозрительно осмотрел его.
          "Ты что ли цыган?"
          "Нет, я итальянец."
          "Почему же ты одет, как цыган?"
          "Я долго прожил в цыганском таборе."
          "Деньги на проезд у тебя есть?"
          "Денег у меня нет."
          "Тогда будешь работать в кочегарке, бросать уголь в топку. Посмотрим, как ты справляться с этим, если нет, выброшу тебя за борт, рыбам на съедение."
          Работа в кочегарку была очень тяжелой. Лоренцо приходил в каюту, и даже не раздеваясь, засыпал. Но несмотря на усталость, спал он беспокойно, ему снились различные кошмары, он видел во сне то Винченцо, то Ромеро, то Винченцо в цыганской одежде верхом на кобыле Соне, то Ромеро в костюме Арлекина. Потом он видел их обоих залитыми кровью и слышал их голоса "Зачем ты убил нас? Мы ведь ни в чем не виноваты!"
          Однажды матрос, который спал рядом с Лоренцо, спросил его:
          "Ты убежал из Испании потому, что ты - убийца? Во сне ты все время разговариваешь и повторяешь два имени - Винченцо и Ромеро - и просишь у них прощения за то, что убил их. На твоем месте я бы видел сны поприятнее."
          Корабль шел в Америку бесконечно долго, несколько раз попадал в шторм. Лоренцо работал за двоих даже тогда, когда во время шторма другие валялись, не в состоянии пошевелиться. Однажды капитан, проходя по качегарке, посмотрел на работающего Лоренцо, удовлетворенно хмыкнул и пошел дальше.
          Наконец, показался берег. Город был скрыт в тумане. Статуя Свободы слепыми глазами смотрела на подплывающий корабль. Было промозгло, холодно, и солнце, пробиваясь сквозь облака, не приносило тепла.
          Лоренцо одним из первых вышел на берег, собирать пожитки было не нужно, их у него не было. Капитан окликнул его:
          "Парень, ты мне понравился. Из тебя выйдет настоящий морской волк. Оставайся на корабле, я буду учить тебя морскому делу. Будешь работать со мной и зарабатывать много денег."
          "Я не матрос, я танцор и хочу попытать счастье в Америке."
          "Твое дело. Если передумаешь - приходи, я тебя возьму. Вот деньги за работу, я вычел только за еду и ночлег. Их немного, но на обед хватит."
          Лоренцо вышел а город и сразу попал в круговорот. Нью-Йорк ему не понравился. Здания были уродливыми, они казались еще уродливее после итальянских и испанских домов. Люди с озабоченными лицами куда-то спешили, орудовали локтями, пробираясь сквозь толпу и всем видом показывая, что им не было ни до кого дела. Лоренцо сразу понял, что этот город никогда не станет для него родным, он всегда будет чувствовать себя здесь пришельцем.
          Денег действительно хватило только на обед. Он бесцельно ходил по улицам. Начало темнеть. Очень хотелось есть. Он вошел в парк, нашел скамейку и несмотря на голод сразу заснул. Проснулся он на рассвете, дрожа от холода.
          "Надо найти хоть какую-нибудь работу. Так и не долго умереть от голода и холода." - думал он.
          Но как ее найти, эту работу? Он ведь не говорил ни слова по - английски, он не смог бы даже объяснить, что ищет работу, любую работу. Он уже начал подумывать, не возвратиться ли ему на корабль, если тот еще не ушел. Проходя по улице, он увидел ресторан с надписью по-итальянски. Лоренцо обрадовался, как буд-то встретил родственников.
          Хозяин осмотрел Лоренцо.
          "Уходи. Цыганам здесь не место."
          "Я - не цыган, я - итальянец, из Неаполя."
          "Из Неаполя? Я ведь тоже неаполитанец. Чего ты хочешь? Бесплатно у нас не кормят, даже итальянцев из Неаполя."
          "Я ищу работу, могу делать все."
          "Ну, если так, то для начала будешь разгружать уголь. А там посмотрим. Но прежде всего, умойся и поешь. А то на тебя страшно смотреть, ты как будто возвратился с того света. Есть будешь вместе с нами, а спать можешь на кухне"
          Работа в итальянском ресторане возвратила Лоренцо к жизни. К нему снова пришла веселость и жизнерадостность, но самое главное, он жил среди единоплеменников, с ними он мог говорить по-итальянски. Все было родным - привычки, громкая итальянская речь, сопровождаемая жестикуляцией - как буд-то он не покидал родного города. Еда была сытной, привычной, итальянской, Лоренцо почувствовал, что соскучился по родной кухне. Да и хозяин платил неплохо, был доволен его работой и однажды предложил перейти работать на кухню, чистить и резать овощи. Лоренцо даже стал спать спокойно, кошмары куда-то делись. Но время от времени приходили воспоминания о друзьях, то он думал о Винченцо, то о Ромеро. Он становился грустным, уходил в себя, ни с кем не общался.
          Вместе с ним на кухне работала Линда, девушка красивая и веселая. Лоренцо ей нравился, да она и не скрывала этого.
          "Ты какой-то странный, то веселый, то как в воду опущенный. Посмотри вокруг, так много красивых девушек, и каждая бы с удовольствием стала твоей подругой." - И она повертела бедрами. "Ты ведь не святой. Пойдем куда-нибудь вечером, развлечемся. Может быть, ко мне?"
          "Вечером я работаю, и мне не до развлечений. О них я даже и не думаю, у меня есть дела поважнее." -ответил Лоренцо.
          Вечерами в ресторане играл небольшой оркестр и выступала певица с итальянскими песнями.
          "Почему бы и мне не попробовать, может быть мои танцы понравятся. Невозможно ведь всю жизнь провести в ресторанной кухне." - думал он. Уже несколько месяцев ему не давала покоя мысль о том, что его призванием является танец, и только танец.- "Я должен во что бы то ни стало поговорить с хозяином, иначе моя жизнь не будет стоить и ломанного гроша."
          Когда Лоренцо обратился к хозяину со своей просьбой, тот неслыханно удивился.
          "Вот уж не думал, что ты умеешь танцевать. Ладно, попробуй. Но если посетители будут тобой недовольны, твоя карьера танцора окончится в тот же вечер."
          Первый танец закончился оглушительными аплодисментами, а к концу вечера Лоренцо был обсыпан цветами и деньгами. Не прошло и нескольких дней, как итальянцы Нью-Йорка начали приходить в ресторан полюбоваться танцами их родины. Они приходили семьями, приводили с собой своих друзей.
          "Благодаря тебе мы стали зарабатывать неплохие деньги." - сказал ему хозяин. - "За один вечер у нас такой же доход, как раньше был почти за неделю. Довольно тебе мыть посуду. Талантливому танцору место на сцене, а не на кухне."
          У Лоренцо появилось больше свободного времени, хозяин платил ему хорошо. Он даже как-то подумал, что нужно было бы обзавестись собственным жильем. Но потом оставил эту мысль.
          "Мне и так хорошо, здесь на кухне. По крайней мере, я не чувствую себя одиноким."
          Он мог бы быть счастлив, ведь теперь он занимался своим любимым делом, танцевал. Он ведь был создан для танца. Но ему хотелось чего-то еще. Он и сам не понимал, что именно еще бы еще хотелось, чего ему не доставало.
          "Я хочу танцевать фламенко." - вдруг озарило его, и он и пошел к хозяину. Тот посмотрел на него вопросительно, какое-то время размышлял, а затем сказал, что можно попробовать.
          Уже во время первого танца Лоренцо с радостью ощутил, что танцует теперь совсем не так, как раньше, в цыганском таборе. В его танце появилась сила, уверенность, значимость каждого движения, мистичность. Все то, чего не было до сих пор в его танце, о чем говорили ему цыгане и что он не мог понять.
          "Жаль, что меня не видит Ромеро. Он был бы, наконец, доволен тем, как я сейчас танцую." - Лоренцо закрыл глаза и увидел улыбающего Ромеро, который обнимал его и с удовлетворением похлопывал по плечу. В ужасе Лоренцо открыл глаза - Ромеро исчез. Но его милое лицо еще долго стояло перед глазами Лоренцо. Ночью возвратились кошмары. Спал он плохо и проснулся в слезах.
          Известие о том, что Лоренцо танцует танец, до сих пор никому неизвестный, мгновенно распространилось среди итальянской общины Нью-Йорка. Каждый вечер ресторан был переполнен.
          После того, как Лоренцо окончил в очередной раз фламенко, к нему подошла пожилая синьера. Несмотря на возраст, прямая спина и постановка ног говорили, что в прошлом она была танцовщицей.
          "Парень, ты танцуешь так, что мне показалось, что я побывала в раю и аду одновременно. Каждый вечер я прихожу сюда, чтобы посмотреть на тебя. Я когда-то тоже танцевала, с моим мужем. Мы выступали даже перед королем. После одного из спектаклей король подошел к мужу и надел ему на палец перстень с рубином. Муж давно умер, но когда я вижу, как ты танцуешь, я вспоминаю его. Ты танцуешь не хуже моего мужа, может быть, даже лучше, и перестень по праву принадлежит тебе. Пусть он принесет тебе счастье!"
          Она надела перстень на палец Лоренцо, низко поклонилась ему и ушла.
          "Ты ее, скорее всего, не знаешь." - сказал хозяин. - "Это синьера Бертини. Она и ее муж были ведущими танцорами в королевском балете. Ее мужа убили бандиты, когда он шел на репетицию. Она сразу же бросила балет, уехала из Италии сначала во Францию, а затем перебралась в Нью-Йорк, подальше от места гибели мужа. Я этого раньше не знал, балетом я не интересуюсь, мне о ней рассказала ее ближайшая подруга. А ты, Лоренцо, можешь гордиться, что ей понравился. В танцах она понимает!"
          Однажды, гуляя по городу, он увидел уличных танцоров и музыкантов, которые пытались развлекать проходивших. Особого успеха они не имели, это понял Лоренцо сразу по пустой шляпе, лежавшей перед ними, в которой было лишь немного медяков. Люди проходили мимо не обращали никакого внимания на танцоров и музыкантов. Несколько дам в длинных платьях, широполых шляпах и под зонтиками, защищавших их лица от солнца, со скучающим видом наблюдали представление, всем своим видом показывая, что, конечно, это мало интересно, но, что делать? на улице ничего интересного не происходит, да и они тоже не чужды искусству. Но смотрели представление в основном люди бедные, возможно, это были даже нью-йоркские бездомные. Они громко хлопали, свистели и всячески выражали свое восхищение спектаклем. Лоренцо тоже очень понравились танцоры, они исполняли хорошо извесные итальянские и французские танцы.
          "Какие хорошие танцоры, - подумал он. - "Если бы я мог с ними танцевать, то ушел бы из ресторана."
          "А почему ты не бросаешь деньги нам в шляпу? Ты не выглядешь уж слишком бедным. А нам есть нечего" - услышал он голос.
          Лоренцо обернулся. Перед ним стояла девушка; он сразу узнал ее, она танцевала и, нужно сказать, ее танец нравился ему больше других. Лоренцо растерялся, не зная, что ей ответить. Затем порылся в карманах и протянул доларовую купюру.
          "А ты, оказывается, щедрый." - девушка улыбнулась. В ее улыбке было что-то застенчивое, она как бы стеснялась того, что ей приходится выпрашивать деньги. - "Тебе понравилось, как мы танцуем? Можешь не отвечать, я тебя приметила, ты стоял и не отрываясь на нас смотрел, даже рот открыл от восхищения."
          "Конечно, мне понравилось. В танцах я разбираюсь, я ведь сам танцую."
          "Так ты тоже танцор. Где же ты танцуешь?"
          "В итальянском ресторане." - ответил он, потупившись, как буд-то танцевать в ресторане было чем-то постыдным. - "Меня завут Лоренцо, я - итальянец."
          "А я - София, я гречанка, американская гречанка."
          Она взяла его за руку и почти силой привела к своим товарищам.
          "Он - итальянец и танцует в ресторане итальянские танцы." - объявила она торжественно, как буд-то открыла новую знаменитость.
          "Станцуй что-нибудь итальянское. Среди нас французы, греки, англичане, мексиканцы - мы все американцы, родились здесь в Америке, а вот итальянцев нет. Может быть, мы танцуем итальянские танцы совсем неправильно, не так, как танцуют в Италии." - заговорили они наперебой.
          Лоренцо смутился.
          "Ну я, право, не знаю, здесь на улице, среди снующих взад и вперед людей. Да к тому же у вас перерыв, а без аккомпонимента танцевать трудно." - сказал он и понял, что хочет танцевать здесь, на улице. На улице, а не в ресторане.
          "Пусть тебя не беспокоит отсутствие аккомонимента." - сказал Диего- гитарист. - "Я буду тебе подыгрывать на гитаре."
          Забыв о смущении, Лоренцо начал танцевать. Танец так увлек его, что он не смотрел на прохожих, он забыл обо всем, музыка слышалась откуда-то издалека. Он ничего и никого не видел, ему даже казалось, что танцевал он с закрытыми глазами, как во сне.
          Когда танец окончился, он пришел в себя и посмотрел по сторонам. Он был окружен толпой, восторженно смотревшей на него и бурно аплодировавшей.
          "Ну, парень, ты танцуешь, как Бог! Такого темперамента я никогда не встречал." - к нему подошел человек в ковбойской шляпе. - "Мы, техассцы, тоже народ темпераментный. И потанцевать любим, вечерами, когда собираемся у нас в кабачке. Я считаюсь неплохим танцором, но ты танцуешь так, как мне и не снилось. Вот бы так танцевать, как ты, все девушки были бы моими!"
          "Ты принес нам счастье, ну и деньги тоже, что, в прочем, тоже немаловажно." - сказал смеясь Джон, который руководил группой. Он показал шляпу, почти до верха наполненную деньгами. - "Жаль, что ты танцуешь в ресторане, а то я предложил бы тебе перейти к нам."
          Лоренцо посмотрел на танцоров и музыкантов, смотревших на него почти с благоговением, как на дар сниспосланный с небес.
          "Я ведь танцую в ресторане только вечерами. А вы выступаете днем. Вы все мне очень понравились, и я готов днем танцевать с вами, пусть не каждый день. А уж вечером пойду в ресторан."
          "Но ведь это трудно, танцевать целый день. Так и сердце сорвать недолго." - сказала София озабочено. - "Надо и о себе подумать. От большой нагрузки можно заболеть."
          "Не беспокойся, я сильный и молодой. Так что решено, я буду танцевать с вами, раза два - три в неделю."
          "Возьми деньги, они по праву принадлежат тебе." - сказал Джон.
          "Вы в них больше нуждаетесь. А деньги я зарабатываю в ресторане."
          Вечером, лежа на своей узкой койке в кухне, Лоренцо понял, что ему до смерти хочется танцевать с новыми друзьями.
          "Что мне ресторан? Туда ходит лишь небольшое количество людей, да и то в основном итальянцы, все одни и те же люди. Скоро я им надоем, они захотят увидеть кого-нибудь и что-нибудь другое, и хозяин, в угоду им, выбросит меня обратно на кухню. А мне хочется выступать перед разными людьми в разных городах. Если бы мне удалось уговорить Джона поставить спектакль, где только танцуют, что-нибудь вроде того, что я собирался сделать с синьором Маурицци, то, наверное, стал бы танцевать с ними и был бы совершенно счастлив."
          Ночью ему приснился цыганский табор. Перед угасающим костром он сидел рядом с Ромеро, и они громко спорили.
          "Ты уже забыл о том, что хотел танцевать на улице, хотел, чтобы тебя, твой танец, видели люди, много людей." - говорил Ромеро с гневом. - "А теперь боишься уйти из ресторана, боишься расстаться с хорошей сытной жизнью. Еще у тебя хватает смелости обвинять меня в том, что я хочу остаться в таборе. Я ведь простой цыган, боюсь расстаться с привычной жизнью, а ты желаешь стать человеком свободным."
          Первый раз за последнее время Лоренцо проснулся в радостном настроении и побежал на площадь. Но площадь была пуста, только прохожие спешили по своим делам. В растеренности он ходил взад и вперед, надеясь найти хотя бы следы своих друзей. Он был так расстроен, что хотелось заплакать. Вдруг он услыхал звуки знакомой музыки, и на площади появились танцоры и музыканты. Лоренцо кинулся к ним.
          "А я уж не надеялся увидеть вас, думал, что вы уже уехали и выступаете в другом городе." -сказал он.
          "Мы тоже не думали, что ты придешь к нам." - сказала София. - "Мы действительно очень рады тебе. Ты будешь сегодня танцевать с нами?"
          "Конечно, по-этому я и пришел."
          Вместе с другими он начал танцевать, и, глядя на него, новые друзья старались подражать Лоренцо, единодушно и добровольно признав его своим лидером, от чего их танец тоже преобразился, из непрофессионального, даже где-то несовершенного и наивного, он постепенно превратился в произведение искусства. Признав неоспоримое лидерство Лоренцо, они, как бы невзначай, выдвинули его вперед, сделали своим солистом, а сами танцевали позади, образуя ему обрамление. Затем Лоренцо станцевал несколько танцев самостоятельно.
          Он танцевал с восторгом, в упоении, понимая, что единственное место, где можно чувствовать себя на месте - это площадь, а единственно желаемая публика - это прохожие, которые забывают о своих делах и останавливаются, чтобы полюбоваться спектаклем. Здесь, на площади, он остро почувствовал свою необходимость.
          В перерыве Джон сказал Лоренцо со вздохом:
          "Очень жаль, но на сегодня хватит. Ведь вечером ты должен выступать в ресторане, тебе необходимо отдохнуть."
          "Я не собираюсь возвращаться в ресторан." - Лоренцо улыбнулся. - "Это место не для меня. В ресторан ходят люди богатые, а им подавай каждый раз что нибудь новенькое, в танцах они ничего не понимают, для них это просто развлечение между едой и выпивкой. А я хочу танцевать для простых людей, пусть даже бездомных, чтобы они забывали о своих делах и заботах, чтобы мой танец, нет, наш танец скрасил им трудную и порой безрадостную жизнь."
          София бросилась ему на шею. "Я знала, я знала, я знала." - твердила она.
          "Я тоже очень рад." - сказал улыбаясь Джон, но потом нахмурился и добавил - "Но прежде, чем принять окончательное решение, ты должен уразуметь, что наша жизнь, жизнь бродячих актеров, значительно тяжелее жизни танцора из ресторана. Зачастую нам приходится спать, где попало, есть, что попало, а иногда ложиться спать, ничего не поев. Сегодня мы в Нью-Йорке, завтра в Техасе, а послезавтра в Чикаго, и всюду нас ожидает новые люди с их различными вкусами. Если мы понравимся в Калифорнии, то это не значит, что во Флориде нас не встретят гнилыми помидорами. Подумай хорошо. Иметь такого танцора, как ты - честь для нашей труппы, и я уверен, что успех обеспечен, где бы мы ни появились, но, сам понимаешь, всякое возможно."
          "Меня это не страшит, в Италии я тоже хотел стать бродячим актером."
          Каждое утро, просыпаясь, Лоренцо чувствовал себя счастливым - он танцевал перед людьми всякий раз новыми, принимали его прекрасно, в глазах их светились радость и восторг, аплодисменты, даже цветы, его окружали новые друзья, которые нравились ему все больше и больше, даже маленькие житейские неудобства не казались чем-то страшным. Он был готов на все.
          Через несколько дней труппа направилась на юг, приближалась осень, а с ней и зима. И всюду, где бы они не танцевали, их встречали и провожали аплодисментами, а в Техасе темпераментные ковбои бросали в воздух свои широкополые шляпы.
          "Я тебе однажды уже сказал, что ты принес нам счастье," - Джон улыбнулся. - "Но я и представить себе не мог, как велико это счастье. Ты сделал из нашей группы профессионалов, и всем этим мы обязаны только тебе одному."
          Но Лоренцо опять почувствовал, что ему хочется чего-то еще. Он мог бы, наконец, успокоиться, его окружали приветливые люди, они смотрели на него как на божество, он нравился публике, которая встречала и провожала каждый танец аплодисментами. Что можно еще пожелать, жаловаться на судьбу было бы большим грехом! Но счастье не приходило, только во время танца Лоренцо забывался. Все ясно, он хочет танцевать фламенко, танцевать на улице, рассказать людям, что есть такой цыганский танец, в котором мистика сочетается с искусством.
          И опять ему приснился Ромеро в таборе перед угасающим костром.
          "Я хочу танцевать фламенко на улице. Ты позволяешь мне это?" - спросил Лоренцо, глядя на друга и ожидая от него разрешения.
          Ромеро улыбнулся. "Конечно, ты ведь сейчас танцуешь не хуже меня. Иди и танцуй, сделай то, что не удалось сделать мне!"
          Но что-то удерживало Лоренцо от разговора с Джоном. Он боялся, что его не поймут, скажут, что лучшее это враг хорошего, незачем расширять репертуар, выступления и так имеют успех, Джон может решить, что он, Лоренцо, захочет занять его место, - нет, это невозможно! но все-таки - и тогда конец, он потеряет интерес к труппе, к танцу, а это будет хуже смерти.
          Они приехали в небольшой техасский городок. Днем под нежарким осенним солнцем было тепло, но ночью приходил холод, и если бы они не остановились в гостиннице на заработанные деньги, бродячей труппе пришлось бы нелегко; каждую зиму они мерзли и перебивались с хлеба на воду.
          Как и всюду, где бы они ни выступали, уже их первые танцы на площади вызвали восторг. К ним подошел хозяин кабачка и слащаво улыбаясь сказал: "Хочу пригласить вас танцевать в моем заведении. Город у нас маленький, а кабачков много, вот между нами конкуренция. Но, если вы вечерами будете танцевать у меня, люди станут ходить ко мне, а не к ним. Соглашайтесь, я вам хорошо заплачу."
          Вечером в кабачке набилось много народа, ковбои пришли с женами, виски лилось рекой. Каждый танец сопровождался криками восторга, свистом и аплодисментами.
          "Ковбои - народ простой и веселый, не то что сухие, рациональные, вечно думающие о деньгах северяне, они, без сомнения, оценят фламенко. Нужно рискнуть, тем более, что Ромеро разрешил мне. Если танец понравится, буду танцевать его на улице, сначала один, а потом научу и других." - подумал Лоренцо, подошел к музыкантам и наиграл им на гитаре ритм танца.
          Люди притихли, когда Лоренцо объявил, что хочет станцевать танец, который в Техасе еще никто никогда не видел. И начал танцевать. Опять, как и прежде, танцевал он как во сне, забыв о Техасе, о ковбоях, о кабачке, для него существовало только фламенко и радость танца.
          Стемнело, помещение освещалось только свечами, да и тех было немного - хозяин, очевидно, был скуповат. Вдруг все осветилось молнией, почти одновременно раздались раскаты грома, полил дождь. Под напором ледяного ветра окна распахнулись настежь. Молнии блестели почти без перерыва, гром гремел не переставая. Но Лоренцо танцевал, не замечая ничего.
          "Дьявол! Дьявол!" - раздался крик какой-то женщины. Она рыдала, и в ее бессвязных криках можно было лишь разобрать: "Это дьявол! Дьявол! Том, убей его!".
          "Салли, успокойся. Все спокойно, это никакой не дьявол. Все будет хорошо." - пытался успокоить ее муж, но она продолжала кричать.
          "Том, прогони его! Убей его!" - рыдала она, смотря по сторонам остекляневшими от ужаса глазами.
          Пуля просвистела у виска Лоренцо. Началась потасовка, полетели бутылки, стулья. Лоренцо с удивлением смотрел на дерущихся. Ни в Италии, ни в Испании ничего подобного он не встречал.
          Появился испуганный хозяин.
          "Уходите скорее, пока вас не убили. Я вас выпущу через запасной выход. И никогда здесь больше не появляйтесь - вы через пару дней уедете, а мне здесь жить. Репутация этого заведения мне дороже всего. Уходите!" А потом добавил, как бы говоря сам с собой: "Такого никогда не случалось, чтобы в конце октября была такая гроза. Может быть, здесь все-таки что-то не так, может быть Салли права, и в городе поселился дьявол?"
          Актеры выбежали на улицу. Лил холодный проливной дождь, блестели молнии, грохотал гром, сильные порывы ветра швыряли в лицо обломленные ветки деревьев. Хотя до гостинницы было совсем близко, они промокли и замерзли до костей. Лоренцо молча ушел в свою комнату. Ночью у него поднялся жар, а затем начался бред, он метелся в постели и смотрел ничего не видящими глазами.
          Утром к Джону пришел хозяин гостинницы.
          "Своими танцами вы переполошили весь город. Вам нельзя здесь оставаться. Уходите и побыстрее, уходите, пока вас не арестовал шериф."
          "Мы не можем уйти, один из нас тяжело болен. Он может умереть пока мы будем искать другой ночлег. Уже холодно, а у него сильный жар." - сказал Джон.
          "Меня это мало интересует." - ответил равнодушно хозяин гостинницы. - "Меня больше интересует доход, который я получаю. Неужели вы не понимаете, что никто не захочет жить в гостиннице, в которой поселился дьявол. К тому же будет лучше для вас, если вы уберетесь побыстрее из нашего города." - добавил он.
          "Меня завут Самуэль Райт или просто Сэм. Я могу вам помочь, через час я еду в соседний город и подвезу вас." - сказал пожилой человек, подходя к ним. - "К сожалению, не могу взять всех, мой экипаж не так уж велик, но пару человек, особенно больного, я возьму с удовольствием. Остальные доберутся самостоятельно.Я видел ваше выступление, вы все мне очень понравилось. Особенно один, этот танцевал превосходно."
          По дороге он рассказал, что раньше жил в Англии, но из-за болезни легких вынужден был искать страну с теплым сухим климатом. Ему советовали поехать во Францию, но он выбрал Америку, там говорят по крайней мере по-английски.
          "Никак не могу привыкнуть к американцам. Они какие-то бешенные. Единственное, что их по-настоящему интересует, это собственный карман. А еще кичатся своей высокой моралью, набожностью. В церковь регулярно ходят, и если бы не желание разбогатеть, оттуда бы не вылезали. Странно все это, они ведь почти все англичане, неужели человек так меняентся только из-за того, что переехал через океан. К счастью я от них не завишу."
          "Не все американцы такие, мы тоже американцы." - сказал Джон.
          Городок, в который они приехали, был похож на тот, из которого они уехали. Экипаж остановился около большого дома.
          "Вот и мое ранчо. У меня своя ферма, коровы, овцы, продаю молоко и мясо. И дом у меня большой, думал, детям все оставлю, а они разъехались кто куда, только младший остался, но и тот, когда подрастет тоже уедет. Оставайтесь у нас, всем места хватит. Денег я с вас не возьму, как я понимаю, у вас их немного, сможете сэкономить, так что живите моими гостями, а нам веселее будет. Когда ваш товарищ поправится, уедите, куда глаза глядят, удерживать не будем." - сказал он просто, как буд-то предлагал своим давним друзьям переночевать после застолья.
          Миссис Райт оказалась такой же приветливой, как и ее муж.
          София ни на шаг не отходила от больного Лоренцо, никому не разрешала входить в комнату, где он лежал, обтирала, клала холодные полотенца на лоб, чтобы уменьшить жар, поила отварами различных лечебных трав, а тот метался в бреду. Он что-то бормотал, и София смогла только разобрать два имени, Винченце и Ромеро, и то, что Лоренцо как-то сказал: "Вот и сбылся мой сон. Теперь я тоже дьявол". Прошло несколько дней, но болезнь не отступала.
          "Еще не так холодно." - сказал Джон Софии. - "Мы можем выступать. Конечно, Лоренцо танцевать не может, он болен, но без тебя, София, нам не обойтись. Пойдем, а Лоренцо на несколько часов оставим на попечение миссис Райт."
          "Нет, я не оставлю его." - сказала твердо София. - "Если он жив, то только благодаря мне и моей любви. Если я его оставлю, он умрет."
          "Но ведь мы должны зарабатывать деньги, нельзя ведь вечно пользоваться гостеприимством добрых людей. Пойдем!"
          "Я не оставлю Лоренцо, лучше сама умру от голода."
          Она сидела рядом с больным и твердила как заклинание: "Ты должен жить! Ты не умрешь! Я люблю тебя и не дам умереть!"
          Вдруг Лоренцо перестал метаться, покрылся потом, его лицо, до этого красное от лихорадки, побледнело. Софии показалось, что он умер, хотела позвать на помощь, но потом поняла, что Лоренцо стал дышать спокойнее и жар спал. Еще несколько дней он был очень слаб и не мог встать с постели.
          Наконец, София смягчилась и разрешила всей труппе навестить больного.
          "Благодари Софию." - сказал Джон. - "Это она тебя выходила и не дала умереть. Если бы не она, неизвестно, был бы ты сейчас жив."
          Лоренцо с благодарностью посмотрел на Софию, но, встретив ее взгляд полный любви, отвел глаза. Он вспомнил свой сон и подумал, что не стоит любви этой девушки. Он никому не принес счастья, он убил своих друзей.
          Когда они остались вдвоем, Лоренцо сказал: "Теперь я могу остаться один, я уже выздоровел. Иди спокойно, со мной ничего плохого не случится."
          И как бы в доказательство, он встал около постели, но ноги отказали, и он чуть было не упал, если бы София не подхватила его.
          "Вот видишь, ты еще не можешь быть один. Я бы осталась с тобой навсегда. Я люблю тебя и хочу всегда быть с тобой, заботиться о тебе. И стать твоей женой." - сказала она.
          "Это совершенно невозможно. Мне не нужна жена, я должен быть один. Я проклят и приношу другим только несчастье. Так уже было, и не нужно больше поторений. Уходи!"
          Лоренцо выздоравливал медленно, был слаб, ели ходил, почти ничего не ел. Но несмотря на недавний разговор, София, как и прежде каждое утро приходила к нему, умывала его, убирала, стирала. Они почти не говорили друг с другом. Глядя на грустную Софию, Лоренцо чувствовал раскаяние - он обидил девушку, которой обязан жизнью. Но воспоминания о своем вещем сне, о Винченцо, о Ромеро были еще так свежи, что он несмотря ни на что лучше бы умер, чем подверг Софию опасности погибнуть от человека, которого она любит.
          Однажды она не пришла. Сам того не ожидая, Лоренцо почувствовал, что ему чего-то не хватает. София ведь всегда появлялась по утрам. А тут она не пришла. Шатаясь, Лоренцо вышел из комнаты и увидел ее в кухне за плитой.
          "Почему ты не пришла?" - спросил он.
          "Я купила курицу и готовлю бульон. Будешь его пить и скоро выздоровеешь." - сказала она и улыбнулась. Он тоже улыбнулся. Оба почувствовали, что между ними опять восстановились прежние дружеские отношения. Бульон действительно оказался чудесным целителем - Лоренцо чувствовал себя лучше и лучше и креп с каждым днем.
          Наступила зима, стало совсем холодно, и выступать на улице было невозможно. Чтобы как-то заработать на жизнь, актеры пошли работать на ближайшие фермы; работа была тяжелая, плохо оплачивалась, но другого выхода у них не было, нужно было зарабатывать.
          После работы они собирались вместе и обсуждали планы на будующую жизнь.
          "Лоренцо, где ты выучился этому танцу, который танцевал последний раз в кабачке?" - спросил Джон. - "Это было и прекрасно и страшно. Недаром та женщина приняла тебя дьявола. Расскажи нам о себе, мы ведь ничего не знаем, хотя и знакомы уже несколько месяцев."
          Лоренцо посмотрел на Джона и понял, что рассказывать о себе он не хочет, вовсе не потому, что не доверяет своим друзьям, просто они не поймут его. Да и что говорить им, о себе мальчике на берегу моря, о Винченцо, с которым купался и загарал, а потом танцевал, о синьоре Мауриццио, почти без колебаний принявшего его предложение поставить балет для его бродячего театрика, - Лоренцо теперь уже знал, что спектакль, где только танцуют, называется балетом, - о черте, лежавшем на сцене с кинжалом в груди, о своей жизни в цыганском таборе, о Ромеро у погасшего костра, который был его другом, учил танцевать фламенко и с которым они хотели вместе танцевать на улице, а потом о смерти дорогого ему человека в обличьи черта. Все эти картины промелькнули у него перед глазами в один миг, но он видел их так отчетливо, как будто это случилось не несколько лет назад, а только вчера. Он еще раз мрачно посмотрел на своих друзей и твердо решил ничего им о себе не говорить.
          Он вспомнил свой сон и тот страшный голос.
          "Все сбывается. Я не могу полюбить Софию и не верю своим друзьям. Да и что расскажу им о Винченцо и Ромеро? То, что не каждый может отказаться от богатства, от привычной жизни и променять все это на жизнь бродячего артиста. И не каждый может найти в себе мужество уйти из родного табора. Странно, но последнее время мне снится не Винченцо, только Ромеро. Ведь когда-то Винченцо был частью моей жизни. Очевидно, это все потому, что Ромеро, изменил мою жизнь, научив фламенко, а Винченцо был только другом детства."
          "Я долгое время жил среди цыган в таборе, а танец называется фламенко." - только и ответил он. - "Моя жизнь не была такой уж интересной, чтобы о ней рассказывать."
          "Танец действительно великолепный." - продолжал Джон. - "Так и вижу тебя танцующим фламенко, как бы парящим в воздухе среди задутых грозой свечей. Может быть, ты и нас научишь танцевать?"
          "Конечно. Можем начать хоть завтра."
          "Нет, это невозможно!" - раздался голос Софии. - "Ты еще до конца не выздоровел. Через неделю - другую, когда ты встанешь совсем на ноги, будешь нас учить, но не раньше!" - Она сказала это так твердо, что никто не посмел ей возразить. Даже Лоренцо промолчал.
          Почувствовав себя лучше, Лоренцо собрал труппу и предложил начать обучение на следующий день, вечером после работы. Начали они с разучивания движений руками. Затем начались занятия по обучению сапатеадо - движениям ногами. Лоренцо был еще сам очень слаб, и первые занятия проводил, сидя на стуле, но со временем уже смог показывать стоя, что стоило ему большого труда - странно, думал он, чтобы молодой сильный человек после болезни чувствовал себя немощным стариком. Потом группа освоила координацию танцевальных движений рук и ног, что для Лоренцо казалось самым сложным, он вспоминал, как Ромеро учил его танцевать фламенко. Потребовалось несколько недель, чтобы Лоренцо, наконец, сказал: "Вот теперь я доволен, вы делаете все правильно." Хотя Лоренцо и был удовлетворен, он понимал, что танцорам не хватало выразительности, которая отличала танцы цыган, но он был уверен, что это прийдет со временем.
          Зима кончилась, и уже нужно было оставить гостеприимный дом Райтов, двигаться дальше вместе с весной.
          "Вы стали для нас родными, такого радушия я уже давно ни от кого не видел. Значит, в Америке еще стались хорошие люди, значит, не все думают только о своем кошельке. Примите наши танцы на прощание в качестве благодарности за все." - сказал Джон. обнял мистера Райта и поцеловал его жену.
          Семья Райтов смотрела на танцующих как завороженные. Когда же Лоренцо танцевал фламенко, миссис Райт расплакалась. Он со страхом посмотрел на женщину, неужели повториться то, что было уже в кабачке. Но миссис Райт сказала:
          "Я прожила долгую жизнь, сама в молодости любила потанцевать, со многими танцевала, но такого танцора, как ты, никогда не встречала. Теперь могу умереть спокойно. Ты, Лоренцо, - великий танцор. Жаль, что мои дети не умеют так танцевать, да не всем Бог посылает такой талант."
          Рано утром труппа отправилась на север, в след за теплом, и опять они оказались в Нью-Йорке. Уже с первого выступления стало ясно - успех обеспечен. Площадь каждый раз была запружена толпой восторженных зрителей, хлопающих беспрерывно и не скупившихся на приношения. Итальянские и французские танцы перемежались фламенко - Лоренцо танцевал либо один, либо с другими танцорами. Его неизменной партнершей была София. Она танцевала превосходно, Лоренцо даже думал, что она танцует не хуже некоторых цыганок, а то и лучше многих из табора. Она очень талантлива, думал он глядя на нее, но одного таланта мало, неужели любовь, неразделенная любовь, сделала из нее такую удивительную танцовщицу. Он даже пожалел о том, что не может полюбить ее, и тут же стал себя ругать - у него нет права на любовь, он приносит дорогим ему людям только горе и смерть.
          Они уже закончили танцевать и собирались уходить, но в это время к ним подошел человек хорошо, даже щеголевато одетый, в дорогом костюме и до блеска начищенных ботинках, при галстуке, в фетровой шляпе, и представился.
          "Меня зовут Хаим Ваксман, я - еврей из Кишенева. Убежал оттуда от погромов. У меня здесь свое дело, зарабатываю я неплохо, все время занят, но уже несколько дней все забросил и с утра до вечера смотрю ваши выступления. Глядя на вас, мне пришла в голову одна идея - если вы не будете возражать, я стану импрессарио группы, мы снимем помещение, сделаем из него театр, и вы будете там выступать. Танцоры у вас не только профессиональные, но и превосходные. Так что успех обеспечен, за проигрышные дела я не берусь."
          "У нас нет таких денег, чтобы платит вам за работу." - сказал Джон, покачивая головой.
          "Пока деньги у меня есть, и я все сделаю бесплатно, но потом, когда прийдет успех, конечно, будете мне платить. Соглашайтесь."
          Актеры переглянулись и выжидательно посмотрели на Джона.
          "Я согласен, остальные, думаю, тоже. Мне самому уже приходила в голову такая мысль, но у меня нет опыта. Что делать, я ведь простой уличный танцор." - сказал он.
          Хаим оказался не только деловым импрессарио, но и человеком обоятельным и остроумным. Его тонкий еврейский юмор нравился актерам, хотя они не всегда его оценивали по заслугам. Хаим арендовал зал, переоборудовав его в театральное помещение, развесил по городу афиши. Несколько дней в театре было немного зрителей, но вскоре от желающих не было отбоя, зал был всегда переполнен, пришлось даже поставить дополнительные стулья.
          Один лишь Лоренцо ходил мрачный, почти ни с кем не разговаривал, забывался он только во время танца. Только София заметила перемену настроения Лоренцо и после долгого раздумья все таки решилась на разговор. - она боялась разрушить неосторожным словом их отношения, которые и без того были непрочными и только сейчас начали медленно перерастать в настоящую дружбу, когда доверяют другому свой самые сокровенные мысли.
          Лоренцо долго молчал.
          "Я хочу поехать в Испанию и танцевать там фламенко. Только тогда, когда испанцы узнают танец, который родился на их земле, я буду чувствовать себя счастливым и считать, что выполнил то, ради чего родился. Но что скажут остальные, вы ведь американцы, а жизнь в Европе совершенно не похожа на американскую. Да и что скажет Хаим, он приложил столько сил для нашего успеха. Я уже решил, если вы не будете согласны поехать в Испанию, я уеду туда один."
          "Почему ты забываешь обо мне? Хорошо, ты не хочешь, чтобы я стала твоей женой, но знай, что я твой верный друг и поеду за тобой, куда ты хочешь." - сказала она. - "Думаю, что и другие не будут против того, чтобы увидеть Европу, мы ведь там никогда не были. Но почему ты хочешь поехать именно в Испанию?"
          "Мой друг Ромеро, который научил меня танцевать фламенко, хотел, чтобы испанцы через этот танец поняли, что цыгане такие же люди, как и они, ничуть не хуже. Он умер, но я должен исполнить его желание."
          В тот же вечер, когда вся труппа была в сборе, Лоренцо предложил поехать и выступать в Испании, добавив при этом, что хочет танцевать фламенко там, где родился этот танец, что это было желание его умершего друга, и если труппа хочет остаться в Америке, то он поедет один или, скорее всего, вместе с Софией. Все притихли, даже Джон, не зная, что сказать. Один лишь Хаим, переводя взгляд с одного на другого, твердо сказал:
          "Я приложил много сил, чтобы обеспечить вам успех, но, если этого хочет Лоренцо, мы не имеем права ему отказать. Такие танцоры, как он, могут требовать все, что хотят, и мы должны ему повиноваться - гении встречаются не так уж часто. Поедем вместе с ним, а я обещаю, что сделаю все для вашего успеха."
          Все радостно зашумели.
          "Но это не должно быть простое выступление." - сказал Лоренцо. - "Конечно, мы будем как всегда танцевать французские и итальянские танцы, и фламенко тоже. Мне хотелось бы, чтобы мы показали и балет, спектакль, где только танцуют, а сюжет был понятен из танца. Это должен быть рассказ о любви, которая побеждает несмотря на все дьявольские препятствия. Я уже его вижу так отчетливо, он стоит у меня перед глазами, как буд-то танцевал его много раз."
          По приезде в Испанию, они по рекомендации Хаима решили дать несколько представлений на площади перед церковью и, когда убедились, что спектакль проходит с большим успехом, перенесли его в небольшой театр.
          Лоренцо долго не решался объявить, что фламенко - цыганский танец, но потом подумал, что не сказать этого будет предательством памяти Ромеро. Испанцы должны знать, что я танцую в его честь, я исполняю только его завет, подумал Лоренцо, и перед началом очередного представления объявил об этом зрителям. Он ожидал свиста, криков возмущения, всего, чего угодно, но только не аплодисментов.
          Каждое выступление стоило ему много душевных сил, он выкладывался до конца. Закончив танцевать, он уходил в свою комнату и почти ни с кем не разговаривал.
          "Что с тобой? Посмотри на себя, ты ходишь как лунатик с потухшими глазами, даже есть перестал. Расскажи мне, что с тобой, может быть я могу помочь тебе." - спросила обеспокоенная София.
          "Мне никто помочь не может. Из меня уходит жизнь. Такое ощущение, что приближаетя какое-то несчастье."
          Опять приближалось полнолуние. Лоренцо с ужасом смотрел на луну, каждый раз спрашивая себя, какое несчастье принесет она в этот раз. Он чувствовал себя изнеможенным.
          "Хорошо, что наступил перерыв." - подумал Лоренцо, почти убегая со сцены. - "Я очень устал. Хоть бы дотанцевать до конца представления."
          В своей комнате он прилег на кушетку, не стал даже зажигать свет. В этот день он чувствовал себя плохо, на душе было неспокойно. Болела голова, перед глазами ходили цветные круги. Он закрыл глаза и увидел Ромеро, Ромеро - цыгана, своего друга, который был совсем не похож на черта, каким представился он ему в последний раз.
          "Он, наверное, был бы рад нашему успеху. Но еще больше он был бы рад, что фламенко пришло в Испанию, и теперь каждый сможет танцевать этот цыганский танец, ничего и никого не боясь. Но он этого не увидит, не узнает, что это осуществилось. Его нет с нами, и в этом виноват только я. Он никогда не узнает, как мне его не хватает, вдвоем мы бы смогли сделать больше."
          Собрав последние силы, Лоренцо поднялся с кушетки и сел за стол перед зеркалом.
          Полная луна осветила комнату. Лоренцо посмотрел в зеркало и вместо своего отражения увидел черта. Черт смотрел на него, ехидно усмехался, высовывал длинный синий язык.
          "Черт, опять этот черт!" - закричал Лоренцо в ужасе. - "Когда он оставит меня в покое, когда перестанет мучить? Я должен раз и навсегда с ним покончить."
          Лоренцо схватил кинжал, хотел вонзить его в грудь черта, но попал в свое собственное сердце.
          И он услышал голос, который уже раньше слышал во сне, тот низкий голос, от которого дрожало и вибрировало все тело.
          "Вот и все. Ты прожил свою жизнь до конца. Теперь ты умрешь. Твоя личная жизнь была несчастливой. Так ты никого и не полюбил и не ответил на любовь других, и убил двух своих самых близких друзей. Но, посвятив ее только одному - любви к танцу, ты не чувствовал себя несчастным. Ты познакомил людей с фламенко, и за это они будут тебе всегда благодарны. Умирай спокойно, ты исполнил свой долг перед человечеством."
          Лоренцо глубоко вздохнул и умер.
          Епископ запретил отпевать Лоренцо в церкви. Как самоубийцу его похоронили за оградой кладбища.
          В ту же ночь, при свете луны, цыгане танцевали фламенко на его могиле.

          Прочитав мой рассказ, дон Хосе почти в ультимативной форме потребовал, чтобы я пришел в кафе "Gijon", место наших постоянных встреч.
          "Ну, знаете, я не ожидал от вас такого!" - глаза его сверкали. - "Вы мне казались человеком порядочным, но я ошибся. Так полностью исказить то, что явилось результатом моих многолетних исследований, что я по наивности вам рассказал, считая своим другом! Больше того, вы оскорбили не только меня, но мои религиозные чувства. Я понимаю, что вам, человеку безбожному, это совершенно безразлично. Но я хочу все-таки сказать, что добрые дела - а то, что Лоренцо открыл миру фламенко, является, без сомнения, делом добрым, - не могут исходить от Дьявола. Все добрые дела являются только деянием Господним. Почему же Лоренцо не попросил помощи у Бога? Всевышний не оставил бы его. Так нет же! Вы заставили его обратиться к Царю Тьмы, сделав невинного человека грешником. Да, человек, продавший душу Дьяволу, помимо своей воли становится грешником, и все его дальнейшие поступки приносят не только ему самому, но и другим, только боль и страдание. Если вы интересуетесь историей, то вам известны люди, жившие в разное время и в разных странах и продавших душу Дьяволу ради своих корыстных, эгоистических интересов. Например, царь Мидас. Он жил в античные времена и потому не знал о существовании Дьявола, что, в прочем, его не оправдывает. Он поплатился за свою безграничную алчность, умерев от голода среди пищи из золота. Алхимик Фауст, живший в Германии в средние века, который в поисках философского камня провел молодость среди реторт, склянок с хемикалиями и перегонных аппаратов. Состарившись, он вдруг понял, что не вкусил в полной мере земных радостей и продал душу Мефистофелю, чтобы наверстать упущенное, за что и поплатился, попав в ад. Или человек по имени Рафаель во Франции. Этот совершил такой же грешный поступок ради исполнения своих многочисленных и разнообразных желаний, получив в замен кусок кожи из шагрени, который уменьшался с каждой исполненной прихотью владельца, пока не исчез; и тогда этот Рафаэль умер во грехе. Некий Дориан Грей, английский play-boy, тоже продал свою душу Дьяволу ради вечной молодости и даже пошел на убийство. Но ему ничего не помогло, и он умер грешным и старым. Я мог бы привести вам и другие примеры, но назвал лишь те имена, которые первыми пришли мне на ум. Я совершенно уверен, что грех не может двигать вперед искусство. Грех есть грех, из каких бы благих побуждений он не был бы совершен. Впрочем, доказывать вам что-либо бесполезно, вы все равно не поймете."
          И он ушел, даже не попрощавшись.















    ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ



          "Олаф, дорогой, проснись." - Сильвия придвинула к нему свое плотное, дебелое тело, еще горячее и слегка влажное со сна.
          "Который час?" - он посмотрел на будильник. - "Да ведь еще рано, можно поспать целых двадцать минут."
          "Ты ведь любишь перед работой... Я думала, что эти двадцать минут мы могли бы провести интереснее, чем просто спать." - Она тяжело дышала.
          "Сегодня я не расположен с утра заниматься любовью. У меня предвидится тяжелый день, даже неизвестно, когда я возвращусь домой. Давай лучше спать дальше. Не сердись. Я люблю тебя."
          "Я люблю тебя тоже." - сказала Сильвия, вздохнула и отодвинулась от мужа.
          Олаф закрыл глаза, но заснуть не смог. Он поворочался в постели какое-то время, понял, что все равно не уснет, с неохотой встал, накинул халат и пошел на кухню готовить утренний кофе.
          Спал он плохо. Ему приснился человек которого он встретил не то в одном из баров для голубых, не то в ночью в темных кустах городского парка - ведь во сне все неважное так неопределенно и не остается в памяти. Странно, но лицо этого человека Олаф никак не мог вспомнить, хотя ему казалось, что ночью он видел его совершенно отчетливо, ему даже казалось, что они знакомы, а если формально и не были знакомы и не приветствовали друг друга на улице, их встреча была уже не первой. Но что он запомнил хорошо, это был высокий сильный человек примерно одного с ним возраста с крепкими, одновременно нежными руками и чувстительными полноватыми губами, которые вздрагивали, с благодарностью отвечая на поцелуи. Вспоминая его тело, гладкую кожу и зеленые глаза, блестевшие в темноте, как два прозрачных хризолита, Олаф почувствовал, что возбуждается.
          "Хорошо, что Сильвия еще не встала." - подумал он. - "А то опять начнет приставать со своими ласками."
          Сидя в бюро перед компьютером, Олаф поймал себя на том, что никак не мог сосредоточиться на работе, хотя нужно срочно и многое сделать, он, если и не сказал жене всю правду, то обманул ее совсем не на много. Дел на работе было действительно предостаточно. Но мысли его витали далеко, сон не давал ему покоя. Уже несколько дней он чувствовал, что ему чего-то не достает. Любовные занятия с женой перестали приносить прежнее удовольствие, хотелось чего-то другого. Теперь же все стало на свои места - ему не хватало мужчины, мужского тела, мужской ласки.
          Первый раз он познал мужскую любовь, когда ему было около шестнадцати, со своим школьным другом Крисом. Крис часто ночевал у Олафа, а Олаф - у Криса, так было принято и всячески приветствовалось. Однажды Олаф залез в ванну к Крису, когда тот мылся перед сном, и с этого все началось. Обоим казалось, что пришла любовь, и они были вместе несколько лет, даже не представляя себе, как могут жить друг без друга. Но потом Олаф уехал в столицу, поступил в университет и перестал вспоминать о школьном друге.
          В университе молодые люди только и говорили о девушках, о любовных связях с ними. Олаф решил не отставать от них и тоже подружился с одной. У нее были прямые плечи и узкие бедра, она носила коротко постриженные волосы и была настоящей девочкой-мальчиком, тип, который ему нравился и который был тогда в моде. Но в постели она была настоящей женщиной - нежной, мягкой, уступчивой. Их связь длилась недолго. Затем у Олафа появились другие подружки, и он прослыл сердцеедом. Теперь он не вспоминал о мужской любви и был совершенно уверен, что связь со школьным другом была если не ошибкой, то во всяком случае недоразумением, кратким эпизодом школьной жизни, тем более, что в университете к голубым относились не то что с презрением, но и без особой симпатии. Проходя после занятий по университетскому корридору, он услышал как-то разговор двух студентов.
          "Знаешь, а Кнут оказался голубым. Он мне давно не нравился, теперь все стало ясно. В нем есть что-то неестественное, я бы даже сказал, больное, у него на лице написано, что он не такой, как мы." - сказал один из них. - "С тех пор, как я о нем это узнал, мне стало страшно, боюсь с ним разговаривать, а вдруг начнет приставать."
          "Можешь не беспокоиться, у нас своя компания, а у них - своя, что-то вроде массонской ложи, и они к себе никого постороннего не пускают." - сказал другой.
          "Ну, в этом я не уверен. Я слыхал о них такое."
          "Не знаю, ничего подобного я не слыхал, такие же, как остальные. Я ничего не имею против голубых, хотя мне не хотелось бы иметь друга-гомосексуалиста."
          Олаф похолодел: "Неужели и у меня на лице написано, что в школе между мной и Крисом была любовь ? Теперь меня будут сторониться. Впрочем, это невозможно. Да и кому придет в голову копаться в моей далекой прошлой жизни, с этим уже давно покончено. Что было, то было, и никто об этом никогда не узнает. К тому же, я на курсе прослыл покорителем женских сердец, так что можно не беспокоиться."
          Однажды, приехав на летние каникулы в родной город, он неожиданно встретил Криса, своего школьного друга. У Олафа от неожиданности перехватило дыхание, он покрылся потом. Глядя на друга, Олаф отчетливо вспомнил их любовные встречи в темном городском парке, даже зимой, когда было холодно. С бьющимся сердцем он уже собирался предложить Крису пойти в парк, но тут Крис рассказал, что влюблен в одну девушку, они уже помолвлены и вскоре поженятся. Он так красочно описывал свою будующую жену, что Олаф не решился напомнить ему о былых отношениях. На этом все и кончилось.
          Возвратившись в университет и продолжая крутить любовь с девушками, Олаф начал смотреть на мужчин другими глазами, хотя и не позволял себе из страха оказаться среди изгоев никаких однополых отношений и продолжал крутить любовь с девушками.
          После окончания университета он познакомился с одной, которую звали Сильвией, и, недолго думая, предложил ей стать его женой. Сильвия согласилась. Она была тем типом женщин, которые были особенно привлекательны в глазах Олафа - ни высокая и не маленькая, ни худая и не пышнотелая, у нее были прекрасные темные волосы и выразительные глаза, узкие бедра, прямые плечи и пышная грудь, а познакомившись с ней поближе, он восхищался тем, что ее веселость и неизменно ровное настроение соседствует с благоразумием. Они поженились, вскоре у них родился сын, которого по желанию отца назвали Крисом. Мальчик оказался слабеньким, часто болел, и мать Сильвии, которая жила в маленьком городке, уговорила родителей отдать ей ребенка, увезти его подальше от пыли, автомобильных выхлопов и шума столицы, на природу. Действительно, на парном молоке, свежих овощах и яйцах Крис выправился, поздоровел; бабушка не спешила отправить его обратно к родителям, да и те особенно не настаивали - ничем не обременненые кроме работы, Олаф и Сильвия вели спокойную семейную жизнь супругов, любящих и понимающих друг друга. После родов у Сильвии появилась округлость бедер, да и грудь стала больше. Вначале это расстраивало Олафа, но потом он привык, и ему жена даже больше нравилась в этом новом облике.
          "Ты стала настоящей женщиной и я люблю тебя все больше и больше." - сказал он ей как-то.
          Однажды Олаф поехал по служебным делам в другой город. Оставаться в одиночестве в гостинничном номере было скучно, и он пошел в местный бар скоротать вечер. Там он познакомился с художником и дал себя соблазнить. Потом, вспоминая об этом, Олаф не мог точно определить, кто явился инициатором связи, художник или он сам, но несколько дней, которые они провели вместе, доставили обоим большое удовольствие. Правда, и расстались они без слез - Олаф начал скучать по Сильвии, а художник по своему мольберту.
          Несколько дней по возвращении домой Олаф наслаждался привычной жизнью, семейным уютом и любимой женой. Но через некоторое время он почувствовал непонятное беспокойство, как будто ему чего-то не доставало. Вскоре он все понял - ему просто не хватало мужского тела, ему нужен был мужчина, мужская любовь .
          Сославшись на занятость по работе, он вечером пошел в бар, где собирались гомосуксуалисты. Хотя Олаф и не был красавцем, безобразным назвать его было тоже нельзя, высокий, с прекрасной фигурой, у него, как говориться, все было на месте, он без труда нашел себе партнера по вкусу, с которым провел с удовольствием несколько часов. С этого времени несколько раз в месяц он ходил в различные бары для голубых, городской парк, или под мост, где росли густые кусты и где всегда можно было найти желающих. Он появлялся неожиданно в самых разнообразных местах, за что и прозвали его Летучим Голандцем.
          Олафу в голову не приходило изменить жене с другими женщинами, он любил Сильвию и другие женщины не интересовали его. Другое дело мужчины. Его волновал запах мужского тела, запах, который не мог заглушить ни одеколон, ни деодоран, запах, от которого у него кружилась голова и сердце стучало в висках. Так любовь к жене соседствовала у него с мужской любовью, эти два вида любви никак не мешали, наоборот, они даже усиливали друг друга.
          В барах для голубых Олаф был всегда желанным гостем, его всречали улыбками и приветственным улюлюканием. В парке или в других злачных местах он ловил призывные взгляды желающих, любителей анонимной, ни к чему не обязывающей любви. Были и такие, которые предлагали ему постоянные отношения, но Олаф только улыбался и отрицательно мотал головой.
          "Я женат и люблю свою жену. Для постоянной связи у меня нет ни свободного времени, ни желания."
          "Cтранно, ты ведь регулярно появляешься в барах, в парке, под мостом, как будто все время кого-то ищешь. Неужели это лучше, чем найти человека, который тебе нравится, и быть с ним постоянно?"
          "Я не хочу обманывать свою жену. Если у меня появится кто-нибудь постоянный, я буду чувствовать, что изменяю ей. А так, один раз, - это совсем не измена. Я - верный муж и хороший семьянин."
          Насытившись мужским телом, он приходил домой и, сославшись на усталость, сразу засыпал. Но в другие дни Сильвия не могла пожаловаться на мужа - он был нежен и искусен в любви.
          "Мне совершенно непонятно, как некоторые жены жалуются на мужей за их холодность в любовных отношениях. Тобой-то уж я довольна, лучшего мужа я и представить себе не в состоянии." - сказала ему Сильвия.
          Олаф улыбнулся: "Я хочу предложить тебе нечто совершенно необычное. Давай поменяемся ролями - ты будешь мужчиной, а я женщиной."
          "Как ты это себе представляешь? Я, например, даже не могу вообразить, как можно это сделать. Ты вечно что-нибудь придумаешь."
          "Пойди в Sex -Shop и купи для этого приспособление. Там есть все, что угодно."
          "Да я ведь даже не знаю, как там объяснить, что моему мужу пришла идея почувствовать себя в любви женщиной."
          "Тебе ничего объяснять не надо, придешь и просто купишь."
          "Ты просто сошел с ума! Там я могу встретить знакомых, здесь меня каждый знает. Что я им скажу?"
          "Твои знакомые не ходят в Sex-Shop."
          "Я в этом не уверена. А вдруг мужьям Греты или Кати тоже придет в голову идея почувствовать себя в любви женщиной и они пошлют их покупать приспособления. Я уже не говорю о Николь. Она незамужем и неизвестно, какой любовью она занимается. Теперь я начинаю понимать, когда говорят, что шведы все извращенцы. Нет, исключено, туда я не пойду. Не хочу позориться!"
          "Как знаешь, тогда пойду я."
          Но этот новый способ, на который так рассчитывал Олаф, разочаровал обоих. Он в тайне надеялся, что получит от жены то, что ему давали мужчины, она не рассчитывала ни на что и была просто рассержена. Они лежали рядом изнеможженые. Наконец, Сильвия сказала:
          "Не понимаю, зачем это тебе нужно. Давай больше не повторять этих глупостей, нам ведь и так хорошо."
          "Ты права." - ответил ей Олаф тихо. - "Больше не будем заниматься этим."
          "Никогда никакая каучуковая штука не сможет заменить мне горячего пульсирующего мужского тела. Да и Сильвия пахнет женщиной, а мне нужен запах мужчины. Это придает сексу совершено другой аромат," - думал Олаф, лежа рядом с женой. - "Напрасно я надеялся, что это отвадит меня от злачных мест."
          Прийдя в бар, Олаф рассказал о своем эксперименте. Его подняли насмех.
          "Неужели ты рассчитывал, что какая-то искусственная игрушка, даже умело сделанная, будет лучше живого мужчины. Мужчина есть мужчина, а резина есть резина, и оставь свои глупости." - сказали ему.
          Несмотря на безобидность шуток, которые неслись со всех сторон, Олаф не знал, как на них реагировать. Рассердиться? Но его ведь никто не хотел обидеть. Лучше просто уйти, решил он.
          Вдруг Олаф заметил молодого человека, смотревшего на него. В этом взгляде не было ни иронии, ни насмешки, только любопытство, cмешанное с восхищением. Олафу показалсь, что он уже видел этого человека, но где, вспомнить никак не мог. Скорее всего в парке или под мостом в кустах, где было всегда почти темно, и партнеры познавали друг друга на ощупь.
          Почти одновременно они пошли навстречу друг другу и сели рядом у стойки.
          "Меня зовут Тим." - сказал молодой человек. - "Я много о тебе слышал и хотел с тобой познакомиться, но никак не мог найти."
          Недолго думая, Олаф сказал: "Пойдем поищем место, где никто нам не помешает."
          В полуосвещенной кладовке бара Олаф с замиранием сердца вдохнул запах мужчины, исходивший от партнера, поцеловал Тима, начал нетерпеливо расстегивать на нем рубашку и приник губами к его голой груди. У того была мускулистая грудь мужчины с почти невыраженными сосками, поросшая негустыми темными волосами, она была совершенно непохожа на пышную грудь Сильвии. Олаф был разочарован, почти возмущен. Этого он никак не ожидал.
          Возбуждение сразу прошло.
          "Я сегодня не в форме. Мне расхотелось. Не сердись, но я пойду."
          Увидев Олафа, Сильвия очень удивилась.
          "Ты ведь сказал, что прийдешь поздно. Так рано я тебя и не ждала."
          Олаф отказался от еды и потащил Сильвию в спальню.
          "Такого у нас давно не было, ты просто восхитителен." - сказала Сильвия. - "Подобной страсти я просто не ожидала. Знаешь, я бы хотела сегодня от тебя забеременеть. Может быть противозачаточные таблетки не устоят перед твоим натиском, и у нас родится еще один мальчик. От такой любви ребенок дожен получиться здоровым и счастливым."
          Олаф с благодарностью посмотрел на нее и поцеловал.
          Но счастье длилось недолго. Олафа как подменили, он стал раздражительным, ничто его не радовало. Даже любимая работа вызывала у него отвращение. Ему не нравилось все, и пышная грудь жены, и запах женщины, исходивший от нее, и нежелание пойти в бар и связанная с этим необходимость все вечера проводить дома.
          "Что с тобой?" - спросила обеспокоенная Сильвия. - "Уж не заболел ли ты? На работе не задерживаешься, приходишь домой рано и сидишь как в воду опущенный."
          "Нет, я совершенно здоров. Просто у меня последнее время почему-то всегда плохое настроение, даже сам не понимаю, почему."
          "Если ты здоров, поедем в отпуск, куда-нибудь к теплому морю. Тебе нужно просто отдохнуть, переменить обстановку. Уверяю тебя, ты возвратишься совершенно другим человеком."
          Но Олаф мрачно отказался.
          "Может быть все-таки пойти в бар? Там среди веселых людей мое настроение возможно исправиться. Но как они меня примут, Тим наверное все рассказал." - подумал Олаф. - "Пойду, хуже не будет."
          В баре обрадовались его приходу.
          "Летучий Голландец, где ты пропадал, мы тебя целую вечность не видели. Но что с тобой, да ты как в воду опущенный. Ты здоров? Или может быть, у тебя неприятности? Или поругался с женой и хочешь, наконец, с ней развестись и завести постоянного друга?"
          "Нет, у меня все в порядке, просто плохое настроение. И с женой разводиться не собираюсь, я ее по-прежднему люблю. В постоянном друге тоже нет необходимости."
          "Жаль, а мы-то все на это надеялись. Ладно, у нас есть великолепное предложение. В Кельне будет Cristofer Street Day *, соберется много народу, там и повеселимся. Поедешь с нами? Уверяю тебя, не пожалеешь, там нас никто не знает и можно делать все, что душе угодно. Не то, что здесь."
          Олаф сказал жене, что на несколько дней поедет в Кельн.
          Кельнские улицы кишили людьми, по проезжей части маршировали колонны разукрашенных мужчин и женщин, несших знамена цвета радуги, символа однополой любви, одна за другой шли машины, на которых сидели полуголые мужчины и женщины. Они целовались и показывали всем своим видом, что на общественное мнение им наплевать - не нравится, пусть не смотрят. На тротуарах толпились любопытные, некоторые улыбались, некоторые качали головами. Всюду ощущался праздник, люди весилились, глядя на демонстрантов.
          Лишь Олаф стоял на тротуаре и озирался.
          "Летучий Голландец, идем с нами." - позвали его друзья из бара. - "У нас тоже будет своя колонна. Покажем немцам, что мы не хуже их, тоже умеем веселиться."
          Но тот лишь затряс головой в знак отрицания.
          Мимо проезжала машина, на платформе которой расположились в самых живописных позах трансвеститы - молодые люди, одетые в женские наряды; они трясли искуственными женскими грудьми необыкновенной величины и формы чуть прикрытые маленькими разноцветными бюстгалтерами и высоко задирали платья, демонстрируя, что они все-таки не женщины, а мужчины.
          "Милашка!" - закричали они Олафу. - "Идем к нам, в нашей женской компании не хватает настоящего мужчины. Такого, как ты."
          Не долго думая, Олаф вскочил на платформу. Его окружили, начали тискать; Олаф тоже начал дергать их за груди, но к своему разочарованию обнаружил, что желаемые атрибуты женского тела были даже не приклеены, они были просто вставлены в бюстгалтеры. Затем засунул руку под платье одной из них и с возмущением закричал: "Да ты ведь не настоящая женщина! Это совершенно не то, что я ищу, что мне нужно!"
          "Ты что ли совсем ненормальный? Убирайся!"
          Олаф подбежал к колонне мужчин, весело размахивавшими цветными флагами и выкрикивающими: "Да здравствует однополая любовь! Только она может принести счастье человечеству, она наше будущее! Вступайте в гомосексуальные ряды!"
          "Что-то в вас не то." - сказал он, критически осматривая демонстрантов и залезая рукой в их штаны. - " Чего-то в вас лишнее, я даже знаю, что. А я так рассчитывал, думал найду то, что мне нужно."
          Он перебегал от одной колонны к другой, хохоча и на ходу сбрасывая с себя одежду, пока не оказался совершенно голым.
          "Малый совсем сошел с ума." - сказал пожилой полный мужчина из толпы зевак. - "И немудрено, здесь такого насмотришься, что вскоре не отличишь белого от черного. Не понимаю, для чего все это зрелище."
          Была вызвана машина "скорой помощи". Олаф убегал от санитаров, отбивался от них, но те его догнали, надели смерительную рубашку и поместили в машину.

          ............................................................................................................................................
          *Cristopher Streer Day посвящен разгону полицией в Нью-Йорке гомосексуалистов, которые боролись за свои права. В Германии этот день отмечается как праздник, на который собираются гомосексуалисты и лесбиянки со всей Германии.

          "Я самый несчастный человек. Почему меня никто не понимает?" - Олаф с надеждой заглянул в глаза врача. - "Увидишь женщину с красивой грудью, сначала убедишься, что грудь у нее искусственная, потом залезешь под платье и оказывается, что это и вовсе мужчина. Или встретишь мужчину, который тебе понравился, а где у него
          округлые бедра и пышная женская грудь? Их нет и в помине. А мне нужен мужчина, у которого есть все, чем обладают женщины. Только такой!"
          "Да вам нужен гермофрадит." - сказал санитар ехидно.
          Врач с осуждением посмотрел на санитара.
          "Успокойтесь." - сказал он Олафу. - "Вас полечат, вы выздоровеете, и все встанет на свои места. Не беспокойтесь."

          Перед клиническим разбором профессор Хансен, заведующий университетской психиатрической клиникой, осмотрел себя перед зеркалом - волосы гладко причесаны, галстук на месте, халат застегнут на все пуговицы, - и, оставшись доволен своим внешним видом, пошел на клинический разбор. Уже все струдники клиники ждали его прихода.
          "Уважаемые колеги!" - начал он. - "Сегодня мне хотелось бы обсудить диагноз нашего пациента Олафа Г. Пациент не простой, находится в клинике уже несколько дней, однако в диагностическом смысле остается загадкой. Поэтому было бы очень интересно выслушать ваше мнение. Как говориться, в споре рождается истина, а истина для нас самое важное - от правильно установленного диагноза зависит судьба пациента, и мы за нее в ответе."
          Несмотря на вид академического профессора, всегда тщательно выбрит, аккуратно причесан, в несколько старомодном костюме и обязательно при неброском галстуке, заведующий университетской психиатрической клиникой был человеком жизнерадостным, общительным, которому нравились современная музыка и кинофильмы. Он любил выслушать мнение своих сотрудников, хотя и знал, что последнее слово останется все равно за ним.
          Доценты и ассистенты выступали один за другим, иногда мнения некоторых из них совпадали, иногда разнились, но слушая их, у профессора оставалось чувство неудовлетворенности, никто из них не высказал ни одной мало - мальски интересной идеи, ни одного оригинального подхода для разрешения этой загадки.Чутьем он понимал, что до правильно установленного диагноза еще далеко и недовольно смотрел на сотрудников. Все это было скучно, тривиально, без малейшей искры Божьей.
          "А почему же вы молчите, коллега Винтер. Не могу представить, чтобы у вас не было своего мнения по этому вопросу," - сказал профессор, и в его глазах зажглись огоньки, появлявшиеся у него каждый раз, когда он обращался к Винтеру .
          Винтер, был еще молод, не так давно перевалил за тридцать, с веселыми глазами и вихрами темных волос, которые, несмотря на усилия владельца, правда, не особенно настойчивые, привести их в приличный вид, смотрели в разные стороны; его высказывания на утренних конференциях и на клинических разборах были оригинальны и остроумны, а в запутанных сложных случаях он почти всегда попадал в яблочко. Профессору он нравился, он ценил мнение своего коллеги и думал о том, что, когда состарится и должен будет уйти на пенсию, постарается убедить Ученый Совет
          назначить Винтера своим приемником.
          Винтер встал, оглядел присутствующих и начал свое выступление:
          "Прежде, чем говорить о диагнозе нашего пациента, хотел бы сказать, что совсем
          недавно я перечитал труды Ивана Петровича Павлова. Русские его боготворят и считают одним из величайших физиологов. Так вот, уже в преклонном возрасте Павлов заинтересовался природой неврозов. Его посещения психиатрических клиник Санкт-Петербурга не привели ни к чему. И тогда он решил воспроизвести психоз в лаборатории, вызвать его у собак, с которыми работал много лет. Он кормил собаку мясом, показывая ей одновременно светящийся круг. Через некоторое время при виде круга собака начинала вилять хвостом и обильно выделяла слюну, как будто бы ела мясо. Убедившись, что вид круга стойко ассоциируется у собаки с едой, Павлов видоизменил опыт. Он бил собаку электрическим током, показывая ей не круг, а светящийся эллипс. Вскоре только при виде эллипса собака забивалась в угол, предвкушая неприятные ощущения, связанные с электрическим током. Затем Павлов начал уменьшать разницу между осями эллипса, постепенно превращая его в круг. Когда же собака перестала понимать, видит ли она круг, суливший ей мясо, или эллипс, за которым последует пытка электричеством, у нее развился тяжелый невроз. Бедная собачка, если бы ты могла отличить круг от эллипса, осталась бы здоровой. Но, увы! для нее это было невозможно. Или посетитель современного супермаркета - приходишь и видишь костюм, который тебе нравится. Но тут же замечаешь другой, у которого цвет лучше, а рядом третий с пуговицами красивее, чем у предыдущих. И уходишь раздасадованный, так ничего не купив из-за слишком большого разнообразия. В таком же положении оказался и Олаф Г. Ему нравилось в одинаковой степени заниматься сексом с мужчинами и женщинами, и он не мог четко решить для себя, кто же ему больше нравится. Он бесконечно наделял женщин мужскими чертами, а мужчин - женскими и, не находя ни в тех, ни в других желаемого, не был удовлетворен ни женщинами, ни мужчинами. Живи только в окружении женщин, он не помышлял бы о мужчинах, так как не знал бы о их существовании, находясь же среди одних мужчин, стал бы гомосексуалистом. А тут и те и другие, как уж здесь остановить свой выбор! Олаф стал этаким буридановым ослом, который не смог решить, какой из двух одинаково привлекательных стогов сена хотел бы съесть и в результате умер от голода. Думая над диагнозом нашего пациента, я все время вспоминал павловскую собаку, посетителя магазина и осла Буридана. Думаю, что это психическое расстройство - своего рода неуверенность в возможности сделать единственно правильный выбор из множества предложений."



    СПИТЕ СПОКОЙНО, ДОРОГИЕ РЕВОЛЮЦИОННЫЕ МАТРОСЫ !




          Спокойной вам ночи, приятного сна,
          Желаю вам видеть осла и козла,
          Осла до полночи, козла до утра,
          Спокойной вам ночи, приятного сна,
          Желаю вам видеть осла и козла,
          Осла до полночи, козла до утра,
          Спокойной вам ночи, приятного сна...
          и так продолжать до бесконечности.


          В Петрограде наступила ранняя осенняя ночь, холодная, ветренная, промозглая.
          Из Морских казарм на Мойке, напротив Поцелуева моста, высыпали матросы. Они выходили группами, громко разговаривали и возбужденно обсуждали только что закончившееся заседание Революционного Совета.
          "Каков оратор! От его речей меня бросало то в жар, то в холод. Послушаешь, и хочется идти сражаться с врагами революции!" - почти кричал Николай.
          "Да, он молодец! Хорошо сказал, что буржуи - наши главные враги!" - сказал Петр.
          "Не только буржуазия, но и офицеры. Эти уж попили вдоволь нашей кровушки. Ну ничего, теперь их власть кончилсь!" - Это был Иван.
          "Забыли еще интеллигентов. Эти тоже наши враги, они заодно с буржуями и офицерами. Тоже кровопийцы!" - сказал Николай зло, и его глаза зажглись нездоровым блеском.
          "А уж о попах и говорить нечего. Правильно, что религия - опиум для народа."
          "А что это за штука - опиум для народа?" - спросил Петр, и на его лице появилось удивленное выражения, как раньше в детстве, когда мать собирала перед сном детей и рассказывала им истории об Аленушке и ее братце-козленочке, добрых волшебниках, Бабе-яге и Кощее Бессмертном. Петр вопросительно поднял глаза на Николая. Тот знал все, умел писать и бегло читать, не то что его малограмотные друзья, к тому же был питерским.
          "Да это такое зелье, вроде водки, попьешь его, и жизнь покажется тебе прекрасной. Попы рассказывают нам разные сказки о загробной жизни, рае для покорных и аде для бунтарей, как мы. От этих сказок жизнь дуракам кажется лучше. Вот попы и вешают им лапшу на уши."
          "Тогда всех их бить надо пока не поздно, и чем раньше мы с ними покончим, тем скорее наступит светлая жизнь для простого народа." - согласился с другом Петр.
          Иван, Николай и Петр пришли на флот в один и тот же год, служили на одном и том же корабле в машинном отделении, вступили вместе в партию большевиков и были неразлучными друзьями. Все четверо были рослыми, широкоплечими, светловолосыми. Они всюду появлялись вместе, и было просто невозможно представить каждого из них в одиночестве, без верных друзей. Выросшие в простых семьях, они безгранично верили в скорую победу пролетариата и их вера в эту победу и ненависть к врагам рабочих, солдат и матросов возрастала после каждого собрания на корабле, в Морских казармах или на кронштадской площади перед памятником Петру . Это сближало их. После каждого такого собрания разговоры затягивались до полуночи.
          У каждого из них была своя причина для ненависти.
          Николай вырос на Васильевском острове. Его отец, рабочий-литейщик, погиб в цеху от несчастного случая, а мать так и не вышла вторично замуж, осталась вдовой с тремя детьми, один другого меньше, и, чтобы не умереть с голоду, пошла работать прачкой, стирала белье у интелигентов, профессоров университета. С малолетства Николай ненавидел интеллигентов, считал их виновниками всех несчастий, свалившихся на его семью, хотя мать не могла сказать ничего плохого об университетских, приносила от них гостинцы к праздникам и говорила, что, если бы не эти профессора, семья бы уже давно пропала.
          Иван был что называется псковским смутьяном. Он, будучи еще двеннадцатилетним пареньком, даже несколько дней провел в кутузке, когда попытался поджечь церковь, где его отец был дворником и которому священник пригрозил выгнать за частые пьянки. На корабле он рассказывал друзьям смешные истории о попах и попадьях, но в его устах эти истории звучали совсем не смешно - попы в его рассказах были людьми злыми, развратными, падкими на чужие деньги.
          Петр был сыном малоземельного крестьянина, безлошадника, батрачившего на кулаков. Но в силу своей политической неграмотности, да и не только политической, - он ходил в школу только два года, нужно было помогать по хозяйству, - не делал никакого различия между буржуями и кулаками, для него все они были кровопийцами и угнетателями бедняков.
          Неяркий свет фонарей тонул в густом осеннем петроградском тумане. Матросы начали расходиться - одни спешили в Кронштадт на свои корабли, другие к месту службы в Петрограде.
          "Братцы, пошли ко мне." - вдруг предложил Николай. - "Я живу недалеко, на Васильевском. За полчаса будем на месте. Мать у меня - что надо, женщина хозяйственная, накормит домашней пищей да и бутылочку поставит. Может быть и не одну, нас ведь трое, одной не обойдешься. А то страсть как надоела эта казенная жрачка."
          "Да ведь на корабль надо." - с сомнением сказал Петр.
          "Служба не волк, в лес не убежит." - В глазах Николая появилось озорство. - "Не трухай, посидим в тепле, выпьем, поедим домашнего, а завтра с первым катером успеем к построению. Домой захотелось, мать ведь почти два года не видел. Пошли!"
          Вскоре вышли они на Николаевский мост, шеренгой, заняв всю пешеходную часть. Навстречу им шел человек. Он был в темном пальто с белым шарфом и в шляпе.
          "Разрешите пройти." - сказал он.
          Матросы, смеясь обступили его, загораживая дорогу.
          "Да кто ты такой, чтобы пропускать тебя? Это ты должен уступать дорогу революционным матросам."
          "Разрешите пройти, я спешу домой." - повторил человек.
          "Какой ты вежливый. Наверное, интеллигент."
          "Я - академик Российской Академии Наук, профессор Петроградского университета. Мое имя известно в академических кругах всего мира. А теперь пропустите меня, я не желаю иметь с вами ничего общего." - Он смотрел на них холодно, почти безразлично.
          "Смотри, какой горячий." - зло сказал Николай. - "Нужно искупать тебя в Неве, холодная водица остудит, пойдет только на пользу."
          Даже не ожидая того от себя, он обхватил человека, поднял, перекинул через перила моста и бросил в воду.
          Николай ожидал, что услышит крик, - ведь люди всегда кричат, когда падают с высоты, - хотел насладиться страхом этого интеллигента. Но крика он не услыхал, только всплеск воды от падения тела.
          Все произошло так внезапно, что ребята не успели опомниться. Они молча стояли и смотрели на Николая.
          "Коля, за что ты его так?" - тихо спросил Петр.
          Николай смотрел на друзей, не зная, что сказать.
          Они в растерянности стояли на мосту, даже идти к Николаю расхотелось.
          "В Кронштадт надо, на корабль." - сказал Петр с тоской.
          "Правильно ты все сделал, друг." - сказал Иван, даже лицо его перекосилось от злости. - "Чему учат нас вожди революции? Бить врагов, и чем больше мы их перебьем, тем скорее наступит счастливое будущее. Чего загрустили? Пошли."
          Мать, увидав Николая, заплакала, начала целовать. Затем отошла и стала рассматривать его.
          "Да ты мужчиной стал. Уходил парнишкой, а пришел совсем взрослым, самостоятельным. И какой ты у меня красавец. Придешь насовсем, найдем невесту под стать тебе."
          "Нет, мамаша, у меня совсем другие планы. Сначала нужно перебить всех врагов советской власти, построить коммунизм, а уж потом придет время жениться. А это мои друзья. Вот с ними я и собираюсь строить светлое будущее."
          "Такие же красавцы, как и ты. С такими и ваш коммунизм построить недолго."
          "Мамаша, одними похвалами сыт не будешь, приглашай за стол." - засмеялся Николай.
          Матросы, почувствовав уже почти забытый домашний уют, расшумелись, но мать приказала вести себя потише - младшие уже спят, так можно и разбудить, а завтра им нужно рано вставать.
          Мать засуетилась, поставила все, что у нее было, да и бутылку водки не забыла.
          "Первый стакан выпьем за мировую революцию и за наших вождей!" - сказал Николай, вставая.
          Они выпили одним духом, даже не закусив. Друзья посмотрели друг на друга и засмеялись. Поели, хваля наваристые щи и хлеб, нарезанный крупными ломтями.
          "Молодец, Колька, что притащил нас к себе." - Лицо Петра опять приобрело то детское выражение как тогда, когда онрасспрашивал друзей об опиуме для народа. - "Да и я тоже скучился по матери, по дому, по теплу."
          "Все верно, Петька, хорошо ты сказал о мировой революции и наших вождях. Но какова водочка, даже кишки согревает. Сразу видно, что питерская. Не то, что наш псковский самогон." - сказал Иван.
          "А теперь самое дело выпить за мать и за ее еду. И за нас, мы ведь тоже люди, за нашу дружбу." - поднялся Николай. Он посмотрел на водку в стакане, и вдруг его сердце бешенно заколотилось, ноги подкосились, и он сел на лавку.
          Со дна стакана на него смотрели глаза, глаза того профессора, которого он бросил в Неву. Он посмотрел на стену, затем на друзей. Ото всюду на него смотрели эти глаза, серые холодные глаза интеллигента. В них не было ненависти, только презрение. Николаю было бы, наверное, не так обидно, если бы глаза смотрели на него со злобой, но в них было только презрение. Ему стало так жалко себя, что он закрыл руками лицо и заплакал.
          "Почему он смотрит на меня так? Он ведь эксплуататор, бездельник, от него на земле ни тепло, ни холодно. А я - борец за коммунизм во всем мире, так что я лучше его." - думал Николай, но все равно обида возрастала, а с ней и жалость к себе. Николай посмотрел на Петра, - тот ведь парень добрый, он неоднократно помогал ему, - в глубине души ожидая, что эти глаза исчезнут, и он заживет прежней жизнью. Но глаза не исчезли - они преследовали его. Перевел взгляд на Ивана - те же глаза. И что было самым обидным, мать тоже смотрела на него проклятым интелигентом. Куда бы не смотрел, всюду встречался он с этими холодными презрительными глазами. Под этим взглядом Николай чувствовал себя никчемной мушкой, самым последним человеком, не способным ни на что хорошее.
          "Что с тобой, Коля, уж никак опьянел с первой. Не годится это для революционного матроса. Нам ведь коммунизм во всем мире строить придется." - Петр подошел к нему и обнял за плечи.
          "Господи, спаси и помилуй! Я буду каждый день ходить в церковь, молиться и славить тебя, Господи. Я буду тебе по гроб благодарен, даруй мне только покой, возврати мне прежнее счастье!" - думал Николай, не слушая друга.
          Он посмотрел на мать. Мысль возникла внезапно.
          "Мать, я - крещенный?" - с плохо скрываемой надеждой спросил он сквозь слезы.
          "Конечно, сынок, конечно, Колинька. Провославный ты. Я крестила тебя в Морском соборе на набережной, как чувствовала, что ты станешь флотским."
          "Веди меня к попу! Я согрешил. Пусть он за меня помолится и отпустит грехи."
          "Идем, Колинька, идем. Если тебе от покаяния станет легче, пошли быстрее." - Она начала торопливо одеваться. - "Идем к попу Смоленского кладбища. Он человек добрый, я его знаю. Он живет там, рядом с церковью. Идем побыстрее."
          Навстречу им полнялся Иван и заслонил собой дверь.
          "Не пущу! Колька, ты что ли совсем рехнулся, к попу идти? Мы ведь революционные матросы, а это значит, мы не верим ни в Бога, ни в Дьявола."
          "Отойди, Ваня." - сказал Петр. - "Если Коля хочет покаяться, не нужно мешать ему. Я пойду вместе с ним, не гоже бросать друга в беде."
          "А я не пойду. Идите сами. Я никогда не пойду к попу на поклон." - зло сказал Иван.
          В темноте мать едва отыскала дом священника. Ставни были закрыты. Дом казался вымершим.
          "Наверное, спят. Уже ведь поздно." - тихо сказала она, как буд-то боялась разбудить священника.
          "Надо постучаться. Коле нужно покаяться." - сказал Петр и застучал в двер.
          На стук никто не ответил.
          "Неужто никого нет. Я ведь попадью только несколько дней назад видела. Может быть арестовали?" - со страхом прошептала она. - "Сейчас берут всех, виновных и невиновных." - говорила мать, боязливо оглядываясь. - "Вот на прошлой неделе арестовали профессора Стрижевского. Говорят, уже и расстреляли. Хороший был человек, я на них стирала, никогда домой без гостинца к праздникам не уходила. Царство ему небесное. И за что это нам, чем мы Господа прогневали?"
          "Мамаша, если человек не виноват, ему нечего бояться. Мы берем только тех, кто против власти рабочих и крестьян, против мировой революции." - голос Петра звучал решительно. "Вам, к примеру, бояться нечего."
          "Твоими бы устами да мед пить."
          Николай безучастно стоял и не вступал в разговор. Эти проклятые глаза, они смотрели с презрением на него со всех стон.
          "Если поп мне не поможет - я пропал. Тошно, хоть вешайся."
          Дверь отворилась и на пороге появился заспанный священник со свечой в руке, в темном пальто, наброшенном на плечи, из под которого были видны белые кальсоны. Из-за его спины выглядывали повадья и четверо детей. Они со страхом смотрели на пришедших.
          Николай упал священнику в ноги.
          "Батюшка, грешен я. Заступись за меня перед Богом, замоли мои грехи. Я виноват, убил невинного человека. Сам не знаю, зачем это сделал. Наверное, Дьявол попутал. А теперь меня замучила совесть, все время вижу глаза этого человека. Не могу жить так. Если ты мне не поможешь, я порешу с собой." - смиренно заговорил Николай тихим голосом, так тихо, что его едва можно было услышать.
          "Убить человека, тем более невинного, это большой грех. Но если ты это сделал без злого умысла, по наущению Дьявола, Бог простит тебя. Господь милосерден, он все видит и никогда не накажет невиновного. Мы все уповаем на его доброту. Я буду молиться за тебя."
          "Помоги мне, святой отец. Весь век буду тебе благодарен."
          "Встань с колен. Господь тебя в беде не оставит. Отпускаю тебе твой грех."
          Глаза исчезли. Николай посмотрел по сторонам, на мать, на Петра, на священника. Глаз нигде не было. Он почувствовал облегчение, даже счастье.
          "Иди домой и молись усердно." - продолжал священник. - "Уповай на Божье милосердие."
          "Ну, Петька, понял теперь, что такое опиум для народа? Слушай больше попов, и забудешь то, за что умирали наши братья, за что мы теперь боремся." - раздался внезапно голос Ивана.
          "Как ты нашел нас, ты ведь дороги не знаешь?" - спросила с удивлением мать.
          "По нюху. Я попов по запаху различаю, вот и нашел дорогу. Ох, до чего я их ненавижу! Братцы, не слушайте его, он врет все время. Пошли отсюда!"
          "Забыли люди Бога, перестали ходить в церковь." - говорил священник. - "Откуда придет вечное блаженство, если вокруг творится безобразие, убийства, беззаконие? Все от новой власти, от безбожников. Не будет вам счастья с такими делами."
          "И что ты только несешь, отец?" - сказал Петр. - "Мы ведь боремся за справедливость, за счастье. А ты нас ругаешь. Нехорошо это."
          Только сейчас, глядя на Ивана, Николай понял, что сделал что-то неправильное, больше того, предосудительное.
          "И что он только мелет?" - Николаю стало скучно, даже противно слушать эти проповеди. Священник перестал его интересовать, а то, что он говорил, вызывало протест и гнев. - "Что это меня понесло к попу? От него никакой пользы, только вред, мутит воду и мешает нам бороться с врагами революции. А со своими проблемами я бы сам справился не хуже этого в рясе." - подумал Николай со злостью.
          Он с опаской покосился на Ивана и ему показалось, что тот смотрит на него осуждающе. Николаю стало страшно, даже зубы застучали, как во время лихорадки.
          "Нужно как-то восстановить свое доброе имя борца за победу пролетариата, а то, глядишь, Иван расскажет все секретарю ячейки, так недолго из партии вылететь. И тогда прощай моя будующая жизнь, я ведь хотел пойти по партийной линии, еще лучше бы в ВЧК, бороться с врагами революции, всех их к стенке или в Неву, как того профессора, но и по партийной линии тоже неплохо. Покажу-ка ребятам, что я по-прежнему свой, большевик, и никакому попу меня не сломить. Я хочу спать спокойно и верить в светлое будующее пролетариата." - думал Николай со страхом.
          Он подошел к священнику, схватил его за пальто и ударил наотмашь в лицо.
          "Да он ведь контра!" - закричал Николай. - "Нет при мне нагана, так бы и застрелил этого попа на месте как бешенную собаку. Ребята, ведем его в ВЧК, там с ним в миг разберутся!"



    Home | UK Shop Center |Contact | Buy Domain | Directory | Web Hosting | Resell Domains


    Copyleft 2005 ruslib.us